Пиромания. Между Геростратом и Прометеем

Так бывает, что жизнь, текущая плавно и вполне закономерно, попадает в зависимость от случайных обстоятельств, которые исподволь, шаг за шагом вклиниваются в нее, и она постепенно начинает терять свою планомерность и значительность, дробясь на отрезки, дающие тебе на какие-то считанные минуты ощущение полноты и радости, к которым ты полз всю свою жизнь изо дня в день, не зная, где подкараулит тебя счастье. Особенно когда счастье сопряжено для тебя со смыслом жизни и ты пытаешься искать его по учебникам мудрых жизневедов, а оно оказывается, как всегда, не здесь, а рядом, сбоку, и ты, вначале униженный его непритязательностью и недалекостью, отрицаешь его, но потом, под воздействием этих же обстоятельств, начинаешь замечать то, чего раньше никогда не замечал, и эти самые обстоятельства, проявляясь незаметно, но постоянно, меняют твой взгляд на мир, и ты удивляешься этому новому зрению так, будто был до этого слеп.

Большую часть времени старик проводит в маленькой комнате густонаселенной коммуналки.

Иногда, выходя покурить, я замечаю его кажущееся хитрым лицо, выглядывающее из-за серой занавески, и мне представляется, что давным-давно, в те времена, когда только придумывали имена этим улицам, он был смотрителем двора и с тех пор вменил себе в обязанность следить за тем, кто и сколько времени проводит здесь. Быть может, ему был доверен таинственный хронометр и поручено измерять время человеческой бездеятельности?

Я так считал до тех пор, пока однажды он не остановил меня и не сказал:

– Любое бесполезное дело должно доставлять тебя радость, иначе ты не сумеешь найти счастья в жизни.

– А я его не ищу, – слукавил я, посмотрев в его слезящиеся глаза.

– Если ты не ищешь счастья, то оно уж обязательно найдет тебя и подарит бесполезную радость. Все, что не направлено к пользе – бессмертно, но человек стремится умереть, дабы понять, что жизнь его оказалась бессмысленна.

Очень тяжело разобрать, что старик имеет в виду, когда начинает так говорить.

Когда я отправляюсь на работу, старик смеется мне вслед, и когда я спрашиваю, отчего он смеется, он улыбается и машет мне рукой, приговаривая: счастливо, счастливо.

Он инвалид первой группы уже сорок лет, и мне тяжело объяснить ему, что такое работа. Это понятие давно не имеет для него смысла. Но удивительно: когда я однажды попытался объяснить ему, в чем заключается моя работа, то сам начал смеяться над тем, чем занимаюсь.