Канун

– я не держу тебя в плену,

иди… так лучше, ну же!

я вижу, подходя к окну,

но мне твой труд не нужен…

…а за окном был женский март,

Судьбы вторая сдача…

Судьба сдавала стопки карт

и – …такова Удача…

он мчится, слушая хорал,

в лесной глуши чертоги;

– недалеко ты убежал,

когда ты одноногий…

не об Удаче будет речь:

смотри, как я прекрасен!

лишь огород для этих плеч,

для этой ипостаси…

– Фортуны сын, чей царь – каприз,

побойся с неба кары!

ведь не тебе пенять на жизнь

и быть неблагодарным;

ты пил нектар, забыв полынь,

спал в золотой одёжке,

и три огромные пчелы

тебя поили с ложки;

ты видел снег, а за снежком

чернела жизнь и лампы;

зима серебряным стежком

писала вместо папы,

но полон был дверной проём

и честно ждали дома;

и Слово веское твоё

звучало по-другому;

ты слышал бирюзу травы,

цветы тебе звонили;

ты только вспомни, кем ты был,

ты, Всадник на кобыле…

и, пятерых всех пережив,

взяло твоё безумство!

к чему теперь души надрыв?

– в душе, как прежде, пусто…

я не искал в тебе себя,

как шулер был неважен,

а ты – моя епитимья,

стоять цветов на страже, –

так он ответил, мчась верхом

в Лесной стены заглушье,

и только в кронах листьев хор

ласкал…и резал душу.

*

Июль, вверху сгорев, обмяк

на Ново-Бочаровской;

как в палисаднике сорняк –

дом 26 неброский.

направо дальше от него –

столб голубой колонки:

по желобу скользит бегом

водичка струйкой тонкой;

и между щебня и травы

разложит блюдца лужиц;

и банда ос, взяв перерыв

попить, над ними кружит.

бурьяна сорного укроп

по ямам в хороводах,

и кто идёт – несёт ведро

на вытоптанных тропах;

а я всё думал о Пяти

и доме на окраине –

где не горит свечи фитиль,

но проживает тайна…

*

– поможешь грешной мне с водой?

я обернулся: рядом

старуха шла на водопой,

согбенна и щербата.