Подземка

Он всматривался в лицо Соя и с трудом осознавал, что мужчина, который живет с ним в одной комнате, – душегуб. Юз неподвижно сидел на кровати, внимательно изучал этого кривоногого гиганта с квадратными плечами, и думал, какая же силища таится в нем, а в молодости ее было втрое больше.

Сам же Кривое Колесо казался на первый взгляд спокойным и расслабленным. Ему не сиделось на месте, он поднялся с кровати и стал мерить шагами комнату.

– А ты знаешь, Джек, что наша камера, которую мы делим с тобой, имеет длину всего в восемь шагов, столько лет было Руслине.

В его теле текла горячая кровь, которая стала еще горячее и закипала с запоздалым раскаянием. Щеки горели ярким пламенем. Агония, вызванная внезапным самобичеванием, только еще больше окрыляла его. И безудержная смелость выговориться заставляла повествовать свою жизнь без прикрас. Ему хватило сил скрыть дрожь в голосе, он только присел на край кровати напротив доктора и уверенной ровной интонацией продолжил свой рассказ.

– Ожидание того, что Руслина упадет и свалится сама в обрыв, было велико, произошло чудо, и камень, на котором она стояла, перестал качаться, воткнулся в землю и стал неподвижен. Она успела на мгновение обрадоваться и воскликнула: «Дядя, мне ничуточки не было страшно!», и тогда мне ничего не оставалось, как… – Сой закашлялся. – Я подошёл к ней ближе, протянул руку – не для того, чтобы помочь ей. Она смотрела на меня с надеждой, в ожидании помощи, но я толкнул ее.

Джек не подумал утешать приятеля, а погрузился в свои мысли. В это время Кривое Колесо охватило волнение, он перевел дыхание и посмотрел на доктора. Юз сильно сжал губы, чтобы не выругаться гневным потоком вырывающихся наружу ругательных слов, и только его раздувающиеся ноздри выдавали внутреннюю злость. Он мечтал, о том, чтобы закрыть свои уши и больше не слушать этот бред. «Какой ужас! Я спасаю людей в операционной, а вот кто-то так просто может убить беззащитного ребёнка. Джек справился с надвигающимися эмоциями и сохранил томный вид и папскую выдержку.

Кривое Колесо наслаждался своим монологом. Выход на сцену в присутствии одного зрителя в лице доктора привнес в спектакль роковое предначертание и невозможность сопереживать герою. Преступник раскаялся в своем порыве, но раскаяние тут же обострило затупившееся тщеславие и превратило его в собственное превосходство. Впереди еще оставалось заключительное действие, картина печальная и последняя.