Время моё

Душа от любви разрывается

теперь уж не знаю к кому:

к любому прохожему, к каждой

продрогшей собачьей спине…

О, ласки великая жажда!

О, сердце живое в огне…

«Стонут хляби, стонут веси…»

Стонут хляби, стонут веси,

в позлащённом поднебесье

мрак летит, как сатана,

побирается страна…

Похмеляется тоскою,

крестится не той рукою,

гола, боса и срамна —

Русь – пропИтая княжна.

Вянут щёки, стынут очи,

а продаться… нет, не хочет,

шепчет: «Грех!» – стократ грешна,

Русь, пропИтая княжна.

Вскинет руки лебедины,

белым платом серафимы

обовьют и вознесут

горькую на Божий суд.

И покается она,

Русь – пресветлая княжна,

скажет:

– В том моя вина,

что и в судный день… вольна!

Виноватый

– Явись, покажись, виноватый,

за коего маемся тут,

за коего сонмы распятых

России никак не зачтут.

Явись, может, миром отмолим?.

За что эта пропасть на нас?

– За что? Да за вольную волю!

Явись? Да я каждый из вас!»

Чёрный бант

Чёрный бант, ты по ком панихиду справляешь?

Студят ветры октябрьские сердце земли.

Не последних ли ты под крыло собираешь,

тех, кому еще совесть держаться велит?

Скольких ты проводил, нашептав о свободе,

чёрный бант на петлицах и древках знамен?

Вот они, те, кто верили, тихо уходят,

унося нашу славу, как сон.

Славу наших высот, славу наших бесславий,

суесловье в холодном поту.

Чёрный бант. Да хрустящий под тяжестью гравий,

да шаги, да шаги в пустоту…

Измена

А пуля – себе на уме, хоть и дура,

во славе найдёт и в забвения мгле.

И сколь ни гляди напряжённо и хмуро

на вещую карту, на штоф на столе,

упёршись затылком в холодную стену,

а локтем в наган именной…

Измена…

Измена, измена, измена

себе

со своей же страной.

«Джипы с «тоном» на стёклах…»

Джипы с «тоном» на стёклах,

всё: «тугры» да «тугры»…

Мимо редьки и свёклы —

как иные миры.

Чертят чёрною кровью,

тонкой костью хрустят…

Поведёт мамка бровью:

– Не к чертям ли летят?..

Батя хлопнет вторую,

дед по третьей нальёт:

– Пусть пока пожирует

«вороньё»… Их черёд.