Русская Темрязань далекая и близкая

В твоем роду мужики-богатыри до сорока лет росли и до ста лет от них бабы рожали. И твоя жизнь еще впереди. Слышь, Никитка, обязательно, чтобы у тебя сын был, внуки. В твоих потомках наше возрождение. Прощай, дитятко мое, солнышко! Живи долго! Дома тебя мой подарок ждет!

Лицо матери заколыхалось и стало таять. Никита спохватился, руки протянул к матери и закричал:

–Мама, не уходи!

Но было уже поздно. Мать растворилась в воздухе. От своего крика и проснулся солдат. Поняв, что это был с ним опять сон, он стал приходить в себя, твердя молитву и, успокоившись поднялся с лежанки и вышел из шалаша.

В бору было уже светло. Крупная роса выпала на траве и кустах подлеска. Никита понял, что ему до схода росы о продолжении пути и думать нечего: версту не пройдет, а вымокнет до нитки. Ночной сон не выходил у него из головы. Желание появилось у солдата лес посмотреть, как будто кто его в спину толкал в бор. Никита не стал противиться странному желанию и пошел по косогору в сосновую рощу размышляя.

«Пройтись надо по сосняку, а вдруг и вправду здесь дед Родион колоды с пчелами понавешал».

Пройдя шагов сто по старому редколесью, Никита издали увидел на одной высокой сосне что-то привязанное, наподобие колоды. Он подбежал ближе к сосне, и его сомнения рассеялись. К сучку сосны на большой высоте мочальной веревкой была привязана долбленка с пчелами.

–Господи, Иисусе Христе! – запричитал Никита, – похоже, это одна из сорока колод, про которые мне мама во сне вещала.

Мама, родненькая? Неужто это правда, что ты умерла, и я тебя больше не увижу. Не хочу этому верить. Желаю тебя живой увидеть. И думать о плохом не хочу. Мало ли кто здесь долбленку повесил, не один мой дед пчелами промышляет. Что это за наваждение нашло на меня здесь? Не Колдыбанский ли леший подсмеивается надо мной? За нос водит. Уходить отсюда надо. С ума может свести нечистая сила. Вертаться скорее.

Когда Никита возвращался к шалашу, около оврага на открытом месте напал на стаю молоденьких рыжиков.

Росли они в густой зеленой траве, чистые и сочные, как молочные. Такие рыжики Никита мальчишкой ел сырые, особенно они ему нравились присоленные.

Солдат опустился на колени и стал осторожно вытаскивать из травы оранжевые мясистые тарелочки, складывая их в одну кучу.

Увлекся рыжиками Никита и мрачные слова забыл. Ползает по траве и радуется, причитая:

–Рыженькие вы мои, сладенькие.