Эпос о бессмертном Ивановиче

ями Вольдемар добавлял к изображенному на картине пейзажу белевший среди голубой лазури одинокий парус, деликатно откашлявшись, нарушив молчание, Бермудский заявил:

– В жизни не видел более прекрасной картины, —

и выкатив глаза, пошевелив ноздрями и выразительно фыркнув, он встретился восхищенным взглядом с вытиравшим тряпкой кисточку Вольдемаром, всматриваясь в холст, охотно согласившимся, что таких морей нигде больше нет и такой красоты нигде больше не найти, и разговорившись с художником, Бермудский предложил Вольдемару продать картину, и хотя Вольдемар попытался объяснить столь экспрессивному ценителю прекрасного, что работа еще не завершена – не прописаны облака, небо и особенно море, и нет на полотне ни насыщенного солнечными лучами воздуха, ни играющей всеми оттенками палитры света в морских волнах, Бермудский был уверен, что на картине есть и свет, и облака, и воздуха уже так много, что просто самому хочется подойти к холсту и дышать, и произнеся эти слова, громко втянув в себя морской соленый воздух, с выражением лица человека, пережившего мгновение немыслимого наслаждения, Бермудский плавно выдохнул, и заявив Вольдемару, что до этой минуты он жил как слепой, не замечая красоты неба, моря, берега и волн, пока не увидел написанную Вольдемаром картину:

– Потому что я все время чем-то занят, —

будто оправдываясь, Бермудский поджал губы, смерил Вольдемара пылающим взглядом, от которого губы художника так же точно в ответ сжались, заверив Вольдемара, что он будет смотреть на эту картину каждый день, чтобы учиться восприятию прекрасного, и завещает делать то же самое детям:

– Когда они у меня появятся, —

Бермудский протянул деньги и, схватив холст, поспешил к машине, в тот же миг умчав со скоростью ветра, отражая в стеклах быстро удалявшегося “Мерседеса” багровые блики заходящего солнца, которые лишь на мгновение отвлекли Ефросинью Ивановну, сидя у окна в своей комнате на втором этаже прильнувшую к морскому биноклю, наблюдая за Харчуком, что-то мастерившим во дворе, а затем скрывшимся с длинным шлангом в сарае, как вдруг занавески колыхнулись, за забором что-то блеснуло и раздался такой силы взрыв, что от толчка в грудь Ефросинья Ивановна едва не выронила бинокль, и хотя она была потрясена апокалиптическим зрелищем поднимавшегося в небо огромного столба черного дыма, и взметнувшиеся над забором языки пламени вместе со снопами искр отражались в широко раскрывшихся зрачках Ефросиньи Ивановны, вцепившись в бинокль, она увидела, как примча