Фотий. Повесть

И не надо меня за сумасшедшего держать… Я, ежели хотите, знаю, что меня ждёт. А может, мир устроить, как сумасшедший дом? И таким, как я, жить легче станет? А? Пусть я сумасшедший, значит, и все должны сойти с ума, так, бесценный, дорогой, милый брат мой?

Без кареты как можно увезти Клару Олсуфьевну? Даже если она выйдет ко мне? Вот ведь в судьбу сунули, как шапку в рукав…

Кости, пучки волос и запах. Макар Алексеевич молился на всё это жуть сколько времени, пролетевшего как один миг. Когда их увезли от него навсегда, через неделю стал говорить сквозь мокрые губы, что ему не мила жизнь, Емеле, пьянчужке, потаскуну и тунеядцу.

Потом, когда для спившегося напрочь Макара Алексеевича перестало существовать «потом», тело проводили сердобольные соседи: один чиновник и два офицера. Они прочитали его записку с просьбой похоронить поприличней и сумели исполнить последнюю волю Макара Алексеевича, потому что директор кладбища услышал шёпот Небес в своё рабочее время, смутился, сошёл с ума и подписал разрешение на захоронение возле часовни. Бескорыстно. Аминь».

* * *

Фотий позвонил мне под утро.

– Выслушай, будь другом. Я написал это только что.

– Слушаю.

Фотий читал неспешно, тщательно выдерживая паузы. Заворожил. Вдруг задышал часто и торопливо:

– Я могу попросить одно слово? Всего одно слово. Я – сумасшедший? Да? Нет?

– Позвонить в пять утра, согласись, не совсем…

– Не о том речь.

– Ладно. Журналист попытался перевоплотиться, проигрывая варианты переживаний известных героев.

Орфей спустился в ад. Я не вижу…

– Известных?! Ты знаешь, кто такие Клара Олсуфьевна и Макар Алексеевич?

– Я не совсем безнадёжен. И хоть не люблю, но кое-что Достоевского читал.

– Читал?! Достоевского?

– Представь себе.

– Ересь! Бред! Ты ведь… Как ты можешь говорить такое… И, главное, зачем?!

– Что невозможного в том, что я читал Достоевского?

– Писателя Достоевского не существует!

Это почти уже крик.

– Есть выдающийся композитор и пианист Фёдор Михайлович Достоевский.

Скажи, в пять утра ты способен подтвердить мне, журналисту отдела культуры газеты «Санкт-Петербургские ведомости», что я кое-что знаю о мире музыки? Или решение созреет у тебя после чашечки кофе и сигареты?

Это было тяжкое обвинение. Я не курил больше пятнадцати лет и кофе не пил никогда, потому что не любил. Фотий отлично знал об этом. Значит, решил сказать то, чего не было и не могло быть. Мог бы напрямую: «Ты лжёшь», но «нет» – не в его стиле.