Фотий. Повесть

Поглядеть, как народ страдает, последний грошик-с отдаёт жидкам поганым. Или ещё по какой причине-с?

– Вполне приличный сюртук на вас. Не очень со страданием вяжется.

– А на одёжу не смотрите. И на то, что я здесь, среди грязи, водку пью. Так свелось. Не от меня зависит. Только это вам лучше знать. Ведь пишете-с?

Тут он побледнел, приблизил лицо:

– И припадки у меня. А у вас нет? Всё чаще. Одарили священной болезнью.

– С чего у вас припадки?

– Да через вас же. Смердяков я, Павел Фёдорович.

Фотий вскочил из-за стола и, опрокинув лавку, бросился к выходу.

– Напился барин, – крикнул кто-то.

– Я кошек очень любил вешать в детстве, не забудьте-с про это.

Вокруг засмеялись.

* * *

Я рассказываю эту историю впервые. Ещё никто не слышал её от меня. По-моему, в ней много музыки. Возможно, это Бетховен. Я слышу её. Ну да… Конечно… Соната 31, часть третья. Фуга, ариозо.

«…Спасение людей от жуткого одиночества – не в сопричастности человеческим сообществам. Потому что любое умение творить – глубоко личное качество.

Добро и любовь толпой не сотворишь».

* * *

Домой, домой, к Ане. Там найдётся успокоение от безумств последних часов. Фотий выскочил из пролётки, взлетел по лестнице к себе, на четвёртый этаж.

В кабинете долго ходил из угла в угол, садился в кресло у стола, вскакивал и снова ходил. Потом попросил чаю. Аня принесла стакан в подстаканнике и робко спросила, чем он обеспокоен. Фотий как можно равнодушней спросил:

– Скажи, Аня, тебе известна фамилия Достоевский?

– Конечно, милый, – в голосе жены появились насмешливые нотки.

 – Ну, слава Б-гу! А то я, грешным делом, подумала, что какие-то неприятности у…

– Знаешь Достоевского?! – вскричал Фотий, – Ох, прости, родная… Это я от взволнованности.

– А кто же его не знает? Ты удивляешь меня. И это лучший журналист «Санкт-Петербургских ведомостей»! Тебе поручают писать обо всех выдающихся событиях, твоей оценки ждут читатели, ты…

– Кто такой Достоевский? Скажешь ты, наконец?!

– Изволь.

Фёдор Михайлович Достоевский – прославленный пианист-виртуоз. Это известно каждому приличному человеку.

– Пианист?!

– Да-да. Ведь не писатель же! Если тебе поручили писать о Филде, в десятилетнюю годовщину его смерти, мог бы и окунуться в музыкальный мир.

Жар хлынул к мозгу, задребезжали колокольцы, стихая, претворились в клавесинные стоны, и… свет нестерпимый бело-жемчужный растворил Аню, комнату, руки, ноги, тело. Упал, голова – в сторону.