Черная графиня

Взяла садовые ножницы и перчатки и так тихонько работаю у ограды. Знаю, что глазеть по сторонам не принято, но… А за оградой, недалеко от въезда, по которому к нам император или наследник приезжали, болтался, в смысле, ходил офеня[14 - Офеня – торговец с лотка, который у него приспособлен на лямках. Имеет жетон – разрешение на торговлю.]. Такой высокий, крепкий. Курит, запах махорки легко меня достигает. Поглядывает. И все улыбается. Чего ему весело.

День пасмурный, тучи низко так несутся, словно предупреждают – эй, девушка, поберегись.

Меня все зовут Миттрашка, у нас у всех были прозвища фамильные. По именам не называли. Поэтому, когда уже сейчас, через много лет, встречаешь кого, то и слышишь:

– Ох, голубушка Нарышкина, как ты хороша, ах-ах.

Я эти «ахи» и вздохи ненавидела. Да и многое другое. В общем, вместо радости у меня все больше развивалась горечь. Видно, нельзя ребеночка лишать мамы и детства. Но мы привыкли всё скрывать. Поэтому и выглядели всегда довольными, радушными, веселыми и счастливыми.

Хотя у многих это было не так. В частности, у меня.

Так вот, подрезаю розы. Офеня у ограды крутится. Уже полицейский, что дежурит у ворот, негромко так сказал:

– Чё здесь толчешься, неумытый. Вали отсюда, государю не вздумай на пути попадаться. Гляди, в околоток живо у меня загремишь.

Офеня соглашается, но объясняет охраннику, что ждет, когда малышек на прогулку выведут. Уж они у него всегда конфетки да ландринки берут.

И пакетик конфет полисмену дает.

Я мысленно речь офени подправляю, но и разглядываю.

А он, мимо проходя, неожиданно подошел к ограде и тихонько говорит:

– Чё, барышня, интересно тебе на жизнь городскую смотреть?

Я улыбаюсь улыбкой номер пять, то есть приветливой.

– Конечно, сударь, очень даже интересно.

– И что, ты, может, и государя видела?

– И неоднократно, – отвечаю.

Тут он неожиданно быстро подошел вплотную к загородке, свой столик с груди передвинул и спрашивает:

– А что, барышня, ты целовалась с парнями?

У меня все онемело.

Мы об этом почти никогда даже между собой не говорили. И на исповеди, и у мадам Ливен даже в мыслях не было – говорить о поцелуях. А уж целоваться! Не с истопником же.

Да, не говорили. Но – думали. И мечтали, что государь или великий князь когда-нибудь… когда-нибудь…

Поэтому я онемела и даже не нашлась что ответить.

Он же вдруг сказал:

– Подойди поближе.