Главный переход

Извиняйте, а я покамест посплю.

– Добрых грёз.

С Библией он дошёл до Переяславского дома, до таблички «ГАСИС». И – охнул. Табличка сменилась почтовым ящиком. Когда, смущённый, поднимал его крышку, померещился Ингин хриплый смешок, сама не являлась.

«Какая фифа», – цедил вызволитель сквозь сигарету, выуживая из почтового мира альбом с репродукциями картин.

– Иеронимус Босх. Ой, спасибо.

Обе книги прижались к груди, ноги сторожа допетляли до лавочки у песочницы в пыльно-обыденном измерении потрясающего двора.

Сторожу с книгами селось на час или три. Читалось, листалось. Ребята, игравшие у песочницы, с палками, криками, и отвлекали его, и вовлекали в глубины далёких космичных недетских комнат, в пространства огромных нездешних лестничных клеток с окнами в смысл. А дети играли во что-то неясное. Хором кричали без устали: «Чур, не я!»

«Боятся ответственности». Он испытывал душную тяжесть – снаружи, внутри, невозможность понять бытиё; как стенку ощупывал, и напрасно. Несмотря на подмогу древнейших священных букв, веских красок и линий, с коими не поспоришь, из сознания дяди-Лёшиного, ему же навстречу, хоть кто-нибудь да живой… не выходил.

 Увы.

Вызволитель ступал в Балканский, ложился, чтобы увидеть сны. Снилась реальность, не Босх и не Книга книг. Виделось домино, кухня в двадцать второй, лемуриец с Игнатьевым, поезд, немолодая Елена-вдова и старуха (нет, всё-таки, ворона), Иеремиила и глазища Инги, и квадраты Вовки. Образы-звуки мутнели, одни ощущения чётко значились в сердце, биясь тревожными звонками.

А в итоге всё стихло. Дядя Лёша – ясным, промытым взглядом – окинул свой дом, зависнув на уровне последнего окошка башенки, немного возвышавшейся над кровлей. Мокрая поверхность кровли переговаривалась с луной. Сторож посмотрел в небо.

Со стороны проспекта Мира, в тёмно-синем пространстве беззвёздных небес – неведомо какого времени суток – плыла Иеремиила, и длинные её одеяния колыхались в потоках воздуха. Увидел: причалила к башне, к окошку, ступив на карниз, потянув на себя заскорузлую раму, шагнула внутрь.

В башенке пыхнул свет. Единственное, о чём успел подумать сторож: «Что это вообще у моего дома за башенка такая?» Проснулся. За окнами дышала ночь.

С мыслью о башенке вызволитель вырулил в кухню пить чай. Никто из живых не знал, зачем дому башенная конструкция, знали, что дверь туда заколочена, баста. Дядя Лёша болтал пакетиком в кипятке, закуривая, но первую же затяжку оборвала музыка, заискрившаяся из комнаты.