Главный переход

Поднимаясь дальше по главной из них, вспомнил, что когда-то на подоконниках жили цветы, – их и след простыл. Где-то валялся мусор, желтели лужи вполне очевидного происхождения, но всё равно дядя Лёша себя ощущал, скорее, комфортно. Дошёл до квартиры. Пётр Андреевич сразу открыл.

– Лёша! Здоро?во!

– Привет, дружище…

– Ну, заходи.

– Постарел…

– Кто?

– Ха! Оба!

В прихожей они обнялись, похлопали друг друга по спинам – с Петра Андреевича слетели очки. Гость поднял их с ковра и, крутя перед носом, подсчитывал:

– Сколько ж не виделись? Ёлки-палки.

– Много… Прости. Виноват. Дочка передавала мне: ты звонил, я… твой номер утратил. Да. И дела, и здоровье ни к чёрту. А прийти без звонка неудобно.

– Неудобно ему. А, ладно. Номер-то мой как нашёл?

– Вернулся – нашёл, в коробке в кладовке. Дочка-то не разбирала, к себе не пускала долго. Серьёзно. Отдай-ка очки, не вижу тебя.

Вызволитель сглотнул, протянул Петру оптику:

– Главное – встретились.

– Пойдём, коньяк ждёт.

Встречающий приходился Алексею Степановичу школьным приятелем и, в отличие от него, окончил институт и много позже стал преподавать, о чём довелось разузнать в девяностые от преподавательской дочери.

Тогда узнал и о том, что одноклассник творит кандидатскую по философии. Всё изумлялся: «Ведь надо же умудриться: в девяностые преподавать философию».

Коньяк разлили по рюмкам, и потянулась длинная и пёстрая беседа: что с кем случалось. Выяснилось, что Пётр всего два месяца как защитил докторскую, жена – почила, и он – профессор-вдовец… Дети устроены, внуки есть, и в остальном ничего, именно – ничего.

Без жены тоскливо и пусто. Дядя Лёша с неохотой рассказал о неудачах, об окончательном и бесповоротном отсутствии детей. На тему детей Пётр высказал нечто бессмысленно-мудрое и вскоре поймал неласковый взгляд, извинился.

Как доктор философских наук, поддатый доктор, Пётр чувствовал: друг детства озадачен не прошедшим, а настоящим, скрываемым… может быть, увлечён, а может – взволнован, о чём-то не договаривая.

Вызволитель не сдавался до последнего. Пётр выпытывал. Сторож беззвучно кричал в себя: «Нет-нет, нельзя, не стоит рассказывать, стой!» И – не выдержал. И рассказал.

Опьяневший философ с округлившимися глазами дурацки кивал, веря каждому слову.

– Только в дурку меня не сдавай.

– А я верующий, – заявил философ с обидой.

Сторож погрузился в себя.

– Тревожусь я… ох как тревожусь. И радуюсь в то же время. Но не по силам мне, старый уже.

– Медиум.