Валюторея

А из мебели оставалось только кресло, жёсткий диван да пара стульев на кухне. Но на стене в обрамлении тех самых не выцветших прямоугольников хранились награды, медали, грамоты и памятные фотографии с автографами. Анатоль несколько раз порывался содрать со стены эту мишуру и выбросить к чертям собачьим, но сила женского убеждения в виде то сковороды, то совершенно не нужной в хозяйстве палки для выбивания ковров уберегала этот уголок славы от покушений спившегося мужика. Марго позволила распродать даже любимые книги вместе с полками, но запретила мужу и пальцем касаться его спортивной славы.

– Если сам в свинью превратился, – кричала Марго, – так оставь мне хоть память о том, за кого я выходила!

И Анатоль оставлял эту память, потому что сковорода в качестве средства убеждения – аргумент ох какой веский. Анатоль оставлял эту память и плакал. Плакал прямо на полу, съехав со стены на паркет, давно не знавший циклёвки. Плакал под всеми этими наградами, дипломами и медалями в обрамлении ещё не выцветших прямоугольников.

И Марго утешала его, присаживаясь на пол рядом с ним. Никто, кроме неё, не видел слёз мужа. Да и можно ли подумать, что этот бугай способен выдавить из себя слезу? А вот способен. И утешала его Марго, обнимала широкие плечи, всё ещё стальные от многолетних тренировок. Гладила начинающие серебриться волосы, задерживая дыхание, чтобы перегар не так бил в нос. И Толян-Анатоль был благодарен ей, что она всё ещё с ним. И любил её, и ненавидел, оттого что становилась она свидетелем его слабости. Той самой слабости, от которой пальцы скрючивает в бессильной злобе, от которой трясутся руки и хочется рвать на себе начинающие серебриться волосы. И орать. Орать не своим голосом. До сипоты, до издыхания.

Анатоль стоит перед погасшим экраном, растерянный и задумавшийся.

– Нет, ты видала? – ищет он поддержки у отражения жены и чешет задницу через обвисшие треники. – Что деньги с людьми делают, а!

– А ну и что? – нарочно игриво поддевает Марго.

– А ну и то! – всерьёз защищается он.

 – Думает, раз завелись деньжата, остальных можно с говном смешать?

– Тебя послали, ты и разнылся!

– Йа-а-а?! – возражает Толян и тычет большим пальцем себя в грудь, но его перебивают:

– Тьфу! Хлюпик! – кривляется отражение в телеэкране.

Толян бахает кулаком по телевизору, и от этого грохота все оставшиеся там внутри – болельщики, футболисты, комментатор с дудками – должно быть, вздрагивают.

– Меня унизили! – ревёт он.