Валюторея

Чувствует себя униженным и скомканным, совсем как яркий комок, в который только что высморкались.

Остаётся последнее. Самое сильное, что только может ему помочь.

– Я болен, Катя. Я только что от врача. Я очень болен.

Жена поднимает на него ещё не высохшие глаза. Смотрит недоверчиво, с подозрением. Но вот взгляд её меняется, и перед Кашкиным снова его Катя, любимая и тёплая, прежняя Катя, а не та чужая ледяная тётка, которая только что скормила чемодану Катины вещи.

Катя присаживается на краешек стула и смотрит на мужа.

Что же ты раньше не говорил, Костя? Почему сделался молчалив и скрытен? Ты совсем перестал со мной разговаривать. Ты чего-то боишься? Расскажи! У тебя и так не  зарплата замминистра, так откуда этот новенький велосипед? У тебя богатая любовница, да? Ты от неё что-то подцепил? Ведь да? Скажи же! Да?

Но спросила Катя только:

– Что с тобой?

И в этом тихом вопросе, в этом выдохе звучит тепло. Звучит голос дочери, которая напевает под нос, пока рисует цветными карандашами.

Журчит вода из крана на кухне, бормочет радио, настроенное на любимую Катину волну. Шипит масло на сковороде с картошкой, пахнет домом. Его и её домом.

Кашкин подходит к сидящей жене, опускается на колени, обхватывает за талию и прижимается щекой к её груди. Она запускает пальцы в его начинающие редеть волосы.

– Что с тобой? Это… опасно?

Тревога в голосе жены. А Кашкин и сам встревожен: шутка ли – в полном расцвете лет услышать про медицину-тут-бессильну?

– Направляют в Москву.

Здесь не знают.

Катя прикладывает ладони к щекам мужа и поднимает его голову.

– Что с тобой?! – всерьёз пугается она.

Кашкин отводит взгляд, но Катя продолжает держать в ладонях его лицо, всякий раз пытаясь отрегулировать положение его головы так, чтобы глаза смотрели точно на неё. Кашкин делает шумный выдох, как замученный пёс.

– Я… – смелее, Кашкин! – я…

Ну!

– …Какаю деньгами.

Катя часто моргает и трясёт головой. Точно вытряхнуть хочет из ушей эти слова, как попавшую внутрь воду.

– Ш-ш-што? – снова моргает. – Ш-ш-што ты сказал?

Кашкин медлит. Не медли, Кашкин, кто ещё, кроме родной жены, поймёт тебя?

– Я какаю деньгами, – повторяет он тихо и расплывается в дурацкой улыбке, вдруг осознав, как глупо и смешно это звучит и выглядит со стороны.

Пение дочки. Вода из крана. Картошка на сковороде. Любимое радио.

Нет уж! Это уж слишком! Ко всему была готова Катя. Но не к такому. Это уже издевательство какое-то – вот так вот.