Валюторея

Дать бы тебе сейчас с размаху прямиком в твою трубочку, но сосед крупнее Кашкина, в плечах шире, и сделать Кашкина инвалидом ему ничего не стоит. А у Кашкина жена и дочь. Ему семью вернуть надо. А вот инвалида делать из Кашкина не надо. Кашкин сейчас и так уже инвалид, с этой своей ва-лю-то-ре-ей.

– Не одолжу, – внезапно для себя отвечает Кашкин.

Точно зима, наступает пауза. Сосед отстраняется, и по нему видно, что он прокручивает в стерильном от алкоголя мозгу эти слова и не может их осознать.

– Это ещё по-че-му? – всей душой удивляется он и вздёргивает эту «у», как в детской песенке, а доброжелательностью интонации даёт Кашкину шанс исправить ответ.

– Ты мне и так должен, – не желает исправлять ответ Кашкин, смирившийся, видно, со своей инвалидной участью.

Опять пауза. Сосед влажно цокает языком и закатывает глаза.

– Да я ж обещал, что с зарплаты верну. А моё слово ты знаешь – кремень! Не веришь мне, чё ли? – он хватает себя за отвислость майки, сгребает в кулак, демонстрируя широтой этого жеста серьёзность намерений и обнажая поросшую негустой растительностью широкую грудь.

 – Не веришь?

И правда, Кашкин, как же так? Сам доказывать правду не любишь, а других заставляешь? Но между верой и правдой огромная пропасть. Ведь верить можно и в то, что не обязательно правда. А иногда может и не быть правдой. Или вовсе неправдой может быть – даже в такое можно верить. А вот правда в вере не нуждается. Правда – она и есть правда.

Вот и не верит Кашкин.

– Три года.

– Что три года? – не понимает сосед.

– Обещал. Три года, – Кашкин рубит фразы покороче, чтобы лучше доходило.

Сосед отворачивается в профиль, но глазами продолжает вковыриваться в Кашкина.

– Не, Костюн, я не секу. Ты чё, хамишь?

Кашкин не поймёт, страшно ему или нет. Даже если этот алкаш и отметелит его прямо здесь, всё равно страшнее ухода жены ничего уже быть не может. И Кашкин готовится к удару.

Но сосед бить не собирается, хотя, может, и хотел бы.

Потому что побои с вымогательством – это уже статья, и пару раз он получал взыскания, а однажды ему светило что и похлеще. Вместо этого он громко усмехается, да так, что эхо уносит звук по лестничным пролётам, и Кашкин от этого эха вздрагивает.

– Чё ты выкобениваешься тут мне? Тебе ж раз плюнуть высрать мне стольник.

Кашкин вскидывает на него глаза. Откуда он знает? Неужели Катя?! Она? Она не могла.