Одиночество вместе

Но его удивляло то, что наряду с верой в Бога, которого она каждое утро, просыпаясь, благодарила за новый день, Мариша никогда не читала Библии (Андрей прочел ей как-то раз кусочек из Бытия, о том, как голодный Исав отдал первородство своему хитроумному близнецу за красноватую снедь, и Мариша нашла рассказ не более как забавным и написанным детским языком, каким пишут сказки). Кроме того, она страстно увлекалась астрологией, верила в приметы и талисманы, и даже ходила к гадалкам (одна из них, между прочим, предсказала скорые слезы и нежданную смерть некровного родственника).

Андрей иногда указывал жене на разнобой в ее духовных привязанностях, на увлечение столь разными, совершенно несовместимыми направлениями, исключающими одно другое, а как-то раз подтрунил над ней:

– Ты молоканка, вот ты кто. Молиться молишься, но Божьего Слова не читаешь.

– Я не знаю, кто я, но в душе у меня есть вера, и это главное, – серьезно заявила Мариша. – А ты вообще никогда не верил. Поэтому не надо рассказывать…

Андрей всплеснул руками от возмущения (правда, возмущение было напускное, пропитанное чувством любви и нежности к жене):

– Это я-то неверующий! Да я единственный из всех вас, кто проштудировал все четыре Евангелия, и кое-что из Торы… кстати, я и Коран читал.

– Читать не значит верить. А о Коране чтоб я больше не слышала…

– Это еще почему?

– Если тебе хочется заделаться исламистом-джихадистом – пожалуйста, только без меня.

– Странное суждение. Может, ты мне запретишь читать Платона или Джона Локка, например? А может, Толстого? У него тоже были разногласия с церковью.

«Вот тебе и набожность без ссор и упреков», – огорченно подумал Андрей, жалея, что вообще затеял этот разговор.

Считая мужа неверующим, Мариша ошибалась. Андрей верил, да еще как! Его вера была сложна и претерпела значительную эволюцию. Он никому о ней не рассказывал, да и рассказывать было нечего: это была не история, а глубокая душевная работа, которую невозможно было бы выразить доступными для понимания фразами.

Что-то сокровенное, сугубо личное.

О Боге Андрей узнал в одиннадцать лет. До этого – ни слова, ни намека. Родителям нечего было поведать сыну, поскольку они и сами ничего не знали. При коммунизме религия, вера считались чем-то если и не запрещенным, то комичным и бестолковым: толстопузые попы, беззубые дьячки, обжоры, развратники и алкоголики. Даже и мысли не было, чтобы приобщиться к чему-то эдакому, возвышенному, вечному, чистому.