Времена и пространства

Гарик.

Удивительно, несмотря на то, что я больше всех из нашей палаты и из всего контингента нашего заведения общаюсь с ним, я никогда не спрашивал его о нем самом и его жизни. Он же сам никогда про себя ничего не рассказывал. Не пытался пожаловаться на свою судьбу мне или похвалиться чем-то, но о нем я знаю очень многое. Вероятно, это сложилось в моей голове из отдельных его же фраз, слов, намеков.

Гарик. Вообще-то он Игорь Васильевич, так его здесь величают все. Кроме меня и моего соседа Коробчинского, о нем я немногим позже расскажу.

Так уж получилось, что, когда знакомились, он, протянув мне руку, представился именно так. На том и остановились.

Гарика все уважали. До этого заведения он работал врачом на скорой помощи. Хорошим был врачом. Не одну жизнь вытащил с того света. Он не удовлетворялся отговорками от смертельно больного. Не обходился дежурным уколом ветхой старушки. Не бежал от алкоголика, в смерть упившегося. У кровати серьезно больного ребенка, отпустив бригаду, мог провести часы, тратя не только рабочее, но и личное время.

Все изменилось в один год. Сначала нелепо и страшно погибла его жена. Сорвавшаяся с крыши гигантская сосулька прошила насквозь ее хрупкое тельце. Тридцать два года они были вместе. И в один миг все закончилось.

После похорон дочь и зять, жившие вместе с родителями, правда, на то время уже с одним родителем, начали проводить серьезные мероприятия по выживанию отца из квартиры. Завершилось все тем, что Игорь Васильевич, почти перебравшийся на постоянное место жительства по месту работы, на станцию скорой помощи, был сбит водителем-лихачом на пешеходном переходе.

Тяжелейшая черепно-мозговая травма. Несколько месяцев в коме. Год, почти год жизни в состоянии поваленного дерева с глазами. Потом дела пошли лучше, и вот уже третий год Гарик здесь.

Его уважали ещё и потому, что он всем и всегда здесь помогал. Санитарам, санитаркам, медсестрам и даже врачу. Он был внештатным сотрудником этого заведения. Часто замещал заболевшего или загулявшего санитара.

Не чурался взяться за швабру, за наполненное судно, не брезговал подмыть и поменять белье под невменяемыми лежачими больными.

Его, как многие считали, можно было уже давно отправить домой, но сам он к этому не стремился, а выгнать его, взять грех на душу. Потраченные на его содержание средства он с лихвой отрабатывал.

Говорят, что главврач пытался ввести его в штат, но наверху не утвердили, не одобрили, не разрешили.