Полет внутрь

Целый год она пишет мне в армию безумные письма, полные таких описаний и подробностей, что я тут же рву их в клочки.

Когда проехав полстраны, измученная шестисуточной дорогой, она наконец прибывает в ВЧ, я добиваюсь краткосрочного отпуска «в связи с прибытием невесты», и, о чудо!

Оказывается, полтора месяца тому, там у них, в Белой Церкви, некий, такой же миниатюрный как она лейтенантишко сумел совершить то, что никак не удавалось мне. Спасибо тебе, неизвестный друг! Она показывает мне его фотокарточку – светленький, худенький, уши оттопырены.

Хохоча, мы решаем повесить его портрет над нашим ложем: узким диванчиком, застеленным желтоватой простыней и прохудившимся одеялом, поверх которого приходится накидывать мою шинель, и он глядит со стены на наши занятия, пришпиленный растопыренной английской булавкой.

А вот атласно-смуглая, плотная, с лицом «вамп» и подмалеванной сине-черной родинкой. Два года в колонии для малолетних… Как-то раз, в скверике у Бессарабского рынка, будучи в нетрезвом состоянии, ударила бутылкой подругу – и та ослепла.

В дурацком раздражении я сказал ей грубость, она развернулась ко мне звериным движением, ее карие глаза показались мне белыми, лишенными роговиц и зрачков. Невольно отступил на несколько шагов…

А длиннотелая мерзавка-манекенщица, спекулянтка валютой, гибкая как гадюка, с лицом владелицы майората в триста тысяч десятин и старинной польской фамилией? Занимаясь любовью, смотрит на себя в зеркало: поправляет прическу, вертится, следит за осанкой, драпируется индийской шалью, подаренной каким-то турком.

А кудрявая простушка из портового города Николаева, невинно жующая бутерброд в позе «всадницы»? Сыр голландский и капельки пота на глупом носике? Обломанный штырек на пряжке заношенной туфельки пришлось заменить гвоздиком – благо, ящик с инструментами у меня всегда под кроватью!

А многодетная завкадрами пищевого треста, десять лет писавшая в Израиль письма? А женщина-врач скорой помощи с чукотским косоглазием и жестким завитком-чубчиком над розовой глазурью? Почему же я не Данте, не Петрарка?

Освещенная тусклым солнцем блоха медленно расплывается в темной лазури, клубится, но я вижу, вижу!

Прыжок

Это случилось в провинциальной гостинице.

Жена куда-то вышла, а сын играл на постели. Нераспакованные чемоданы валялись на полу. С улицы доносились шум и выкрики – под окнами базар. Только что унесли оттуда темный липкий виноград и горячие лаваши в газете.