Кенотаф

– Вы общаетесь?

– Конечно… У них большой загородный дом, мы с Верочкой бываем у них в гостях. От Иды знаю, что младшая дочь Исая Бетти живет в Ленинграде. Как она там?

– Давно не общались… Кажется, оканчивает институт, вышла замуж… У вас здесь дети Исая бывали?

– Нет, никогда…

Получалось, что Семен был единственным родственником Захара, побывавшим в его квартире. Чем больше он пребывал в этом Доме на набережной, тем более гнетущим было его ощущение. Облик этого непомерно громадного дома, который по замыслу должен был олицетворять радостную устремленность в светлое будущее, напротив, давил и унижал, словно подчеркивал ничтожность личности и никчемность ее свободного духа.

Семен понимал, что это его ощущение навеяно трагическими событиями, связанными с домом. Он пытался отделаться от подсознательного рациональными соображениями о том, что архитектура здесь ни при чем, но не мог – дом давил и давил… И этот ВОХР при входе, и этот сексот-лифтер в униформе… В подъезде, где жил Захар, к заколоченным квартирам Рыкова и Тухачевского прибавились еще две – об этом лифтер не преминул рассказать Семену, которого он настойчиво и предупредительно провожал до дверей.

Вера показала Семену спецзаведения дома и его внутренний двор с фонтанами и магазином-распределителем для удовлетворения потребностей жильцов в части дефицитных продуктов и товаров. Этот замкнутый мирок, огражденный от реального мира стенами огромного здания, с претензией на противоположность трудностям жизни за стенами, отнюдь не восхитил Семена, как того ожидала Вера, а, напротив, только усилил его тоску.

Жизнь в Доме на набережной вдруг представилась ему искаженным до безобразия, как в кривом зеркале, отражением всего того, что было за его стенами. Он, однако, не подал вида, похвалил всё…

Вера как-то рассказала Семену, что, по замыслу архитектора Бориса Иофана, дом предполагалось облицевать розовым гранитом, но такого вроде бы не нашлось. Семен представил себе кровавый отблеск гигантского сооружения в закатных лучах и похолодел… От знакомого в московском институте он уже узнал, что в народе этот дом называют «ловушкой для большевиков».

В народе ходили слухи, что в квартирах репрессированных по ночам слышны голоса и детский плач. Вере и Захару об этих народных байках лучше не знать…

Семен с искренним недоумением вдруг понял, что его угнетает не только этот дом, но и общение со старшим братом. Это было горькое и стыдное чувство.