Крещатик № 92 (2021)

Назвал себя Джефом, так был записан, но свое первое имя помнил, некуда от него деваться. Женился на своей медсестре, это моя мама. Я средний сын, есть еще двое детей. В 62-м мы приехали сюда жить, вот и все. Отец сумел меня научить говорить по-русски, единственного в семье. Мы с ним иногда сидим, разговариваем, никто ничего не понимает, а мы выпиваем и закусываем вареной картошкой, зеленым луком и селедкой, я покупаю ее в Тель-Авиве, на Левинского или здесь, в Меа Шеарим, есть пара мест, отец говорит, что ничуть не хуже, чем в гастрономе на углу Лиговки и Невского, в Ленинграде в 37-м.

Такие дела, – так много подряд Нафтали по-русски никогда не говорил. Но сейчас у него после выпивки, а уже вышли на вторую бутылку с зеленым оленем, развязался язык, как говорится.

– М-да, не перестаю удивляться. А ты, значит, Толя, учишься в университете и служишь в армии? Историк? – продолжал спрашивать Толик, не переставая наливать и наливать, мощная рука его не дрожала. На столе была еще плетенка с ядовито-зелеными яблоками, кислыми даже на взгляд, несколько помидоров и кусок батона фабрики Бермана, который хозяин урезал до горбушки, все съели джентльмены.

Толя нарезал яблоки на четвертинки своим ножом с наборной ручкой. «Бухарский нож, лучшая сталь в мире, восемь слоев, сам Хикматжон из Самарканда делал, бесценный». Нафтали посмотрел на нож сверху и сбоку, в руки не брал, но оценил и так, «стоящий». Нож пролежал без дела на столе всю их выпивку, нарезать было нечего, Толик о нем, если честно, позабыл.

Но зато у Толи возле шкафчика стоял его желто-коричневый портфель из грубой бычьей кожи на ремнях. О нем Толя помнил все время. «Подарок с Карпат, знаешь, где Карпаты находятся, Толя?». Ответ ему был не нужен. Он пододвинул портфель к себе ногой, недолго и не глядя порывшись внутри него, достал разом две маленькие чистенькие, на 333 грамма каждая, бутылки спирта с белыми наклейками. «Из аптеки, чистейший, израильский, не разбавляем», – провозгласил он.

«Конечно, не разбавляем», – согласился Нафтали торжественно. Он держался молодцом, не мог себе позволить сдаться перед этим человеком. Надо было слышать, как Толик произносил слово «израильский» про спирт. Не выпить залпом содержимое этих бутылок было невозможно, конечно.

– Я преподаватель университета, ты не думай, Толя, – вдруг сообщил Толик. – История литературы – мой предмет, десятые-двадцатые годы, я в Москве в школе работал, престижной.