Однажды весной

В наступающей темноте я разглядел, что на ней светлое платье с короткими рукавами, на незагорелой худой руке поблескивало кольцо. Проходя мимо нас с Банни, она приостановилась и испуганно взглянула на собаку. Я стряхнул непонятное оцепенение и произнес: "Добрый вечер!"

"Добрый вечер," – так могло ответить эхо. Она ускорила шаг. "Послушайте!" – не мог же я бежать за ней с собакой на поводке, к тому же привязанной к стулу. – "Послушайте!" – Она приостановилась и посмотрела на меня с удивлением и испугом.

"Послушайте, это не вы потеряли кольцо здесь на тропинке, несколько дней тому назад?" Казалось, она не понимает, чего я от нее хочу. Я вынул кольцо из кармана шорт и показал ей. Она поглядела, медленно, словно о чем-то задумавшись, подняла глаза и покачала головой. Тут меня осенило. Вы иностранка? – Она кивнула. – Из Италии? – Я назвал первую пришедшую в голову страну. – Я русская, – она отвернулась и почти побежала от нас с Банни вперед по тропе.

* * *

В ту ночь никакие сны мне не снились, но и спать я не мог.

Работал кондиционер, и нельзя было пожаловаться на духоту. Но не спалось. В голове мелькали разрозненные мысли. Когда я понял, что заснуть не удастся, я решил сконцентрироваться на мыслях о статье. В ней я, вопреки общепринятым утверждениям, собирался показать, что Генри Джеймс был патриотом, что он любил и почитал свое отечество и своих сограждан и что его долголетнее, до конца жизни, пребывание заграницей объясняется, скорее всего, причинами культурного порядка. Дальше мысль моя уперлась в словосочетание "духовная провинция" и застряла на нем. Я сильно сомневался, что Нэнси Шафир согласится оставить его в статье. Она скажет – и я уже слышал ее начальственную интонацию, – что в наше тревожное время мы не имеем права называть свою страну "духовной провинцией", даже если определение это относится ко временам Генри Джеймса. Я вслух застонал, и Банни внизу, под моей спальней, заворчала. Бедняжка, ей, видно, тоже не спалось. Я встал и спустился по лесенке вниз, к Банни. Собака приветствовала меня фырчаньем и вмиг облизала обе мои ноги. Я сел рядом с ее лежанкой и начал медленно поглаживать ее короткую и упругую рыжую шерсть. "Что, собачка, не спится? Что-то такое есть в воздухе этого дома, что не дает уснуть, а?" Банни потянулась и зафырчала. Я вспомнил, как все последние годы, навещая родителей, никогда не оставался здесь ночевать.