Пропасть

Не разделить их сейчас, да и потом не разодрать – ребёнку, во-первых, нужна мать, – значит, спасать обоих, только обоих! И он спасёт! Он их спасёт!

Но как?! Как?! – и всё это в доли секунды, в доли полёта – полёта на тот свет. А она трепещет в руках, а она стонет, а она прижимается к нему – ища защиты, ища спасения. И это придаёт сил, рождает новые силы. Оглядывает скалу – до неё метра два. Нет! Ничего нет! Никакой зацепки! Но, – есть! Есть зацепка! Вот она! Грот, небольшой грот в скале. Туда! Скорее туда!

Как же он рад своему натренированному телу! Мышцам рад, слаженности, упорству.

Они подчиняются ему, они во власти его. Взмах ногами – сильный, властный, боевой. Что снаряд, что гигант, – а тут вжал ноги чуть, плечи, голову вжал, образуя нишу собой, будто гнёздышко, – чуть оттолкнул, отпаял женщину от тела – чтобы сберечь, чтоб на него был удар, чтоб не коснулся её. И вот уже в гроте они. Он, распластанный, неживой. Всё же не выдержало напряжения тело, не выдержали мышцы – раскрылись, отпустили его, – а она на нём – испуганная, помятая, но живая. Она была в гнёздышке, она защищена. Это уже при приземлении отказали его мышцы. Когда она уже была вне опасности. Когда он почувствовал её живой.

А она ещё не верит – в спасение не верит, а она ещё не может прийти в себя, а она ещё будто летит – леденеет сердце, леденеет душа, мёрзнут, коченеют ноги – от того же страха, от бессилия что-либо изменить. И – она жива. Нет, это, видимо, сон… Или смерть – да, скорее, это смерть, безволие, отрешённость – ото всего, от самой себя, от этого мира.

Но что это? – будто ворохнулось что в ней, будто всплеск какой в теле. Боже, – ребёнок! Боже! – неужто жива? Неужто мы живы, мой Боже?! И снова толчок – более сильный – уже в другую сторону живота, – будто подтверждающий, укрепляющий её мысль: живы мы, живы! Живы – пусть ещё не верится, пусть ещё в сердце страх. Не скоро страх отойдёт, до сих пор леденит сердце, до сих пор оно скомкано – стонет и болит, и будто просит о помощи, будто молит: помоги!

Но это пройдёт – ведь они живы, значит, пройдёт.

Но что с отцом? Боже, как я назвала его? Как выдернулось это слово? А ведь выдернулось, а ведь выхлестнулось, и какое ещё слово – тёплое, родное, – отец! И ещё сильнее страх – после слова этого, ещё яростнее теснит сердце боль – что с ним? Отчего не встаёт? И даже не стонет?

Тихонько, – так зябко, так страшно, – коснулась его лица. Нет, тёплое лицо – не совсем, но тёплое, вроде, живое.