Право на одиночество. Часть 1

Оформление, отправление, загрузка, выгрузка. Потом отъезд крыши в дальние края. Вместе с башней.

Написал дисер, дружек, думал на покой пора. Ан нет, грузи в страну макулатуру. Или ныряй поглубже, чтобы оно уж как-нибудь само. С великой надеждой на «само» (оно же русское авось) я и собирался поговорить с начальством и как можно скорее свалить на Юг. Билеты и путевки на двоих уже в кармане....

Выход на кухню, которая потому что было то ли слишком рано, то ли слишком поздно, но пустовала, походил на праздник.

И мне никто не мешал жарить яичницу на полном огне, так что сковородка пыхтела и разбрасывала масло во все стороны, а потом запихивать ее в рот, обжигаясь и урча от удовольствия. Наконец, выпить чаю и не мыть за собой посуду. Радость жизни! Вечером будет маленький разгуляй. Вот тогда-то все и уберу… Что останется.

Тезис о том, что коммунизм скончался в коммуналках, не выдерживает никакой критики. Ребенок был мертворожденным, хотя покуролесил всерьез и надолго. Призрак, понимаете.

«Мертвых в землю – живых за стол» – давняя поговорка. Только если это стол с коммунальной кухни… сами знаете. Дурдом на каникулах. Кто бы это еще моей бабушке объяснил? После краткосрочного круиза на лесоповал она до сих пор на шепот переходит, когда я про политику загибать начинаю.

– Бабушка! – говорю я, – свобода слова на дворе!

– Рефлексы, Сереженька, великая сила. Никуда от старика Павлова не денешься. Возраст уже пришел, чтобы монстров всяких бояться. И вовсе не тех, о которых ты подумал.

Есть, знаешь ли, у меня карманный экземпляр. Его-то и почитаю. А больше, и спрашивать будешь, не скажу.

– Ну, нет, так нет. – Не до того мне было. Да и сейчас не до того…

Забегая вперед, отмечу, что историю семьи своей знаю я попросту скверно. И причин этому несколько. Первая, наверно – это нелюбовь к выделению себя из «массы народной», пошедшая еще с отца, на которого я с детства привык равняться. И впитана она была им если не с молоком, то с миской детдомовской баланды, когда Васильцевы младшие были эвакуированы из блокадного города, где оставалась работать их мать (моя бабушка).

Да и сама бабушка говаривала:

– Что вспоминать, Сереженька. Жили как жили. Не было в нашем роду градоначальников. И городских сумасшедших тоже – Бог миловал… Фабула проста как очередное повторение.

Деда мне даже представить трудно. Он остался лишь на паре фотографий и в каллиграфически ровном, бисерном почерке нескольких писем с фронта.