Порча

Он запускал свои нити в самый центр моего мозга и играл ими. Чтобы отвлечься от боли в висках я царапал запястья, большую часть дня проводил распластанным, мучился от бессонницы. Пётр сидел у моей постели. Временами мне казалось, что я начинаю сходить с ума. И в какой-то момент я перестал просить ее вернуться.

Пётр и Павел, я чувствую себя таким несчастным… Единственное, что мне было надо это всего один шанс. Я инвестировал в эту ебаную блядь десять лет своей жизни, а она не дала мне единственного шанса исправить то, что ей не нравилось и любить ее так, как ей хочется.

Самое обидное – понимать, что мы всегда хотели одного и того же, а когда мы, наконец, это выяснили, она просто ушла.

Пётр, ответь, каким непроходимым долбоебом надо быть, чтобы увести чужую женщину с чужим ребенком?! Хотя не отвечай, Пётр, не отвечай. Я знаю, что ты со мной всегда согласен. Прочитай мне лучше стихотворение. Прочитай что-нибудь из Марка.

Ни в кого я больше не собираюсь вкладывать и четвертой доли того, что вложил в нее.

Понимание боли вложить нельзя! И Пётр утвердительно кивает, – все, что не относится к пониманию боли, является бутафорией.

Я никогда не уеду из этого ненавистного мне города. Просто назло не уеду. Тут деревья мучаются и кусты, потому, что ветер умудряется ломать даже их. Тюремный двор завален ветошью и строительным сором. Здесь все топит все, и ландшафт, в конечном итоге, оказывается со мной солидарен. Если мрак погасить, тут не останется даже мрака.

Сегодня утром Валентина пыталась проникнуть ко мне в клетку.

Я чувствовал, что она придет и заранее подсунул под прутья решетки обломок кирпича. Еще немного каменной крошки я напихал в механизм замка. Сам же укрылся с головой одеялами. Она гремела под самым моим ухом и орала, чтобы я ее впустил. Что она единственная, кому я тут нужен. Что она мне как мать и даже лучше матери, потому, что матери бывают разные, а про нее никто за всю жизнь не сказал ни одного плохого слова. Она орала и гремела. Мне казалось, я этого не вынесу, хотелось встать и размозжить свою голову о каменную перегородку. Я заткнул уши и пытался дышать. Я хотел дышать и думать, думать… Под одеялом было абсолютно темно, но я все равно закрыл глаза…

– Уйди! – зверски вопит Городничев, – уйди!

И в следующий миг

я выбрасываю свое тело

из схватки между Лукой и автобусным гопником. Улица абсолютно пуста. Никого. Удары гопника шмякают в лицо Луки, заставляя его сплевывать и шмыгать носом.