Новый день

Джеймс оправдывался усталостью. В тридцать три после пятнадцати лет ежедневного труда неплохо бы отдохнуть. Заняться семьёй, в конце концов. Наделать детей.

Но он ничего не чувствовал. Кэт – музыка его сердца, как он полагал, не трогала глубинных струн его души. Нет! Всё было отлично. Они хорошо узнали друг друга, подстроились друг к другу. А сейчас появилось свободное временя для Кэт. Наслаждайся! Кэтрин – это же ангел во плоти!

Как-то ночью Джеймс проснулся, осторожно освободился от объятий спящей жены и вышел во двор.

Середина лета, жара удушающая. Может, жара всему виной?

Джеймс ходил по двору, пил воду со льдом, но внутри его полыхало пламя гораздо более жаркое, чем палящее днём солнце. Он понял вдруг, что у него ни к чему, кроме того, что он сам думает, что сам чувствует и как сам поступает, интереса нет.

Это было разрушительное откровение.

А фасад из денег, славы и семьи – это прикрытие для его истинно эгоистичной натуры, в которой где-то что-то сломано, и ничего нет, кроме жажды.

Жажды любви, которую он хотел испытать хотя бы раз, хотя бы один разок, чтобы получить её досыта, до отказа, чтобы хотелось закричать:

– Хватит, хватит, лопну сейчас! Хватит!

Но как же Кэт – его нежная девочка, его понимающая жена?

За свои ошибки человек редко расплачивается своей шкурой, зато не щадит чужой. Он никогда не любил Кэтрин! Он попросту её обманывал! Потому как любить кого-то всем сердцем он не способен. Он теперь точно знает. Он не умеет.

И за пять лет брака – не научился. Он лишь испытывал благодарность за её понимание и заботу, он лишь испытывал здоровое сексуальное влечение к хорошенькой Кэт, он лишь действовал по природе – обладая силой, защищал слабых.

Его раздирали внутренние противоречия. Он шёл вперед, вёл людей за собой и был полон оптимизма, но душа его не могла выбраться из какой-то мрачной трясины с тех самых пор, как он замолчал на три года. Он даже не знал, что живёт в своем собственном аду – в аду, когда не знаешь, для чего живёшь, принимая его убийственный пламень за творящий огонь души.

А душа его зависла над холодной бездной и полетела вниз, в бескрайнюю пропасть, где нет опоры, где застыло время – её уволокло, засосало в кромешную тьму, пронзило такой болью, что она разлетелась на мелкие осколки. Не собрать, не склеить.

Это была ночь признания, ночь истины.

Он продолжал играть роль хорошего мужа, но играть становилось трудней.