ЧеловекОN

У нас можно было. Да тогда уже можно было поговорить. Вот так на лете и растопили последний лёд. Наверное, час, а то и больше прошло за такими беседами. Старания Юли слизала корова. Салаты с голубцами сменили конфеты. Часы над телевизором пробили одиннадцать.

Я закурил. Никогда не любил дымить в помещении. И Олимпия не любила, когда при ней. Олег прямо там, в квартире устроился, на кухне кумекал с Юлей и курил в форточку. А я смотрел на небо. Ловил снег. Вдыхал табак мороза. Мне хотелось затянуть в себя всю уходящую жизнь, вот эту, вот сегодняшнюю, вот сейчас.

Уже одиннадцать. Подумать только, совсем недавно, пару лет назад, я с Олимпией бы шаркал домой. Я бы хватал ее сочное тело, щипал бы за сало… Мы бы спустя минуты, не раздеваясь, чуяли языками суть друг друга. Потом я бы брал родную теплоту Олимпии. Я бы… Она бы впускала меня, она бы высасывала из меня все соки. Она бы меня… любила. А потом, потом бы мы встречали новый с плодами деревца, которое я удобрял. Мы бы встречали год с детишками, которых создавали.

Она бы любила меня.

Сейчас одиннадцать. Я наедине с догорающей сигаретой. Детишки далеко, жена будто бы рядом, но не здесь. А когда я смотрю на небо, в нем отражается старая близость. В нем тает память, как тает на мне снег.

Захотелось выпить. Что ещё я мог возжелать. Выпить. Залить, так сказать, тоску проклятую. Когда я поднялся по лестнице, Михаил оживленно спорил с интеллигентом, Маруся, поминутно поправляя что- то на груди, шепталась с Настасьей, переводчица куда- то делась, видимо была на кухне с Юлей и Олегом.

Олимпия, естественно, сидела на диване рядом с Костей, всем своим видом показывая, что и не помнит былые одиннадцать часов. Костя с Консьержкой обсуждали артистов из ящика. То есть я застал, так называемый, этап разрядки, когда гости наелись и переводят дух перед главным событием вечера, а хозяева спокойно готовят десерт.

Где Ирина? Внутренний окислитель взорвала ревность. В гостиной со всеми не было и учителя. Я сам себе улыбнулся и налил рюмку.

Прислушался. Нигде ее голоса нет. Вышел в коридор. Скудные обои навивали что- то траурное. На кухне ее тоже нет. Пошёл в уборную. Толчок одиноко зиял в раскрытом проеме. Спальня пуста. Надо проверить подъезд. Не успел я открыть дверь, как в прихожую влетел учитель. Снег завалил его редкую шевелюру. Глаза горели. «Ух, свежо на улице!», – сказал мне тенорок. Принёс какие- то кульки. Я вышел. Она стояла ко мне спиной. Смотрела в небо. Снег посыпал ее косу бисером.