«Я жил тогда в Одессе пыльной…»

Тогда всё складывалось чудно,

И трио верных выражений

Мне помогало, как могло,

Назло молве и прочим бедам,

Как это, к слову говорится:

Живи, работай и твори.

Таланту надо развиваться,

Не умалять его исканья,

Не ущемлять его права,

Давать широкую поддержку,

Идти, по-дружески, навстречу,

Организовывать досуг…

К нему обиды не имея

И не держа на сердце злости,

Не строил виды на неё.

Из рук, как птицу отпускаю,

Но оставляю в гордом сердце,

Чтоб в тишине хранить любовь.

Пускай наместник остаётся,

Возьмёт себе на домовину,

Что лишь ему принадлежит,

Что заслужил своим раденьем,

Своей покорностью престолу

И обхождением раба.

Он мне грозит, покамест в чине,

Дрожит вельможа пред поэтом,

Раз обращается к царю,

Чтоб Петербург скорей избавил

И сохранил корректность графа

От смуглолицей саранчи,

Какой предстал поэт однажды,

Когда открылось волокитство

И отношение к жене.

В душе опального поэта

Не видно места и для мести,

Когда всё занято игрой

На вдохновенном инструменте,

Что вечной лирой называют,

И превращает жизнь в стихи.

Меня наместник изгоняет,

Но только сам не понимает,

Как верноподданный зоил,

Что сам себе он роет яму,

И кто ему протянет руку,

Куда однажды угодит…

Изгнать поэта – вот геройство!

Закрыть жену – вот это мудрость!

Никто не вышел провожать…

Пусть так.

А только есть одно желанье

Стать независимым в стихах.

Не для келейного же быта,

Как приживала и начётчик,

Но для калёного стиха

Рождённый в доме всей России,

Взращённый крепким русским словом

Мой доморощенный талант

(По сути, подлинный, не грубый,

Не примитивный, настоящий,

Рождённый в трезвой голове),

Когда талант – продукт единства,

Согласность нот души и сердца,

И непорочного ума.

Ему служить всечасно будет

И будет преданней собаки

И при богатстве и нужде,

Играть отбой не пожелает

Душою пылкий африканец,

Корнями русский эфиоп.