Сочинения. Том 4. Антидепрессант

А как же тому, кто остался в поле один? Неизвестно, убит или ранен? Его падения, смерти, исчезновения, даже не заметил никто

Вконец расстроенный, я искренне сокрушался несправедливости мироздания. Возмущался до тех самых пор, пока бабушка Рива, с шумом разорвав паутину печального настроя, не внесла тарелку вареных яичек.

Они варварски, но очень уж вкусно, были расплэчаны (смяты, идиш)) старинной серебряной вилкой, щедро заправлены репчатым луком, пахучим подсолнечным маслом и беззаветной любовью.

– Эти книжки до добра не доведут!, – проворчала она, кивая в сторону отца, обложенного горой литературы и усердно выполнявшего одну из своих университетских контрольных

– На огороде работы невпроворот! Полным-полно, – заявила бабушка так, чтобы папе, сидевшему в зале с окном, широко распахнутым прямо на веранду, все было предельно хорошо слышно

Оторвавшись от контрольной, отец весело подмигнул,

– Не расстраивайся, мой мальчик.

Зато, про таких, как Данко, и книги пишут, и песни поют, и не забывают никогда! А те, кто остался равнодушным, кто не помнит Героев и не замечает их исчезновения, те людишки, и не живут вовсе

Мысли быстро переключились. Я уже вовсю представлял себя погибшим Героем, над которым горевали, и соседская Райка, и Элка, и даже вредная Валька

Глубоко вздохнув и быстро проглотив вкусное бабушкино угощение, я стал снова ныть, канючить и требовать у мамы чтения очередной книжки

______________

Давно стёрт с лица земли город Томы, где две тысячи лет назад, умер и, прямо у городских ворот, погребен великий Овидий.

В тот, забытый Б-Гом и людьми, край, поэт и мудрец был сослан ещё императором Августом. А сакральные места северо-западной окраины Чёрного моря, кажется, до сих пор, ощущают его тайное присутствие.

Быть может, это нынешние Аккерман, Овидиополь, Арциз? А может, Измаил, Рени, Галац?

В густой темноте, наполненной тенями и призраками проживавших здесь легендарных колоссов, я упорно пробирался к Чишмикиою. Мне чудились, и римские колесницы, и пожелтевшие рукописи, и Пушкин, взволнованный бессарабской ссылкой, прямо в виртуальные, но духовно ощутимые, объятия непокорного Овидия.