Настало времечко…

Чтобы вы перед Люськой зря не толклись, как два обормота. Может, мне вас жалко было.

Петька задумался.

– Интересно!.. Значит, ты, Вострухина, с нами из жалости целовалась? Только из одной жалости?

Вострухина изобразила что-то неопределенное: одновременно ковырнула ботинком асфальт, вздернула брови и повела плечом.

– А с кем же ты не только из жалости? – приставал Петька.

Вострухина выставила подбородок и отрезала:

– Да уж не с тобой!

– Ах, вот как! – гордо сказал Петька. – Ну, я пошел.

Гуд бай. Желаю всего хорошего. И счастья в личной жизни.

И он ушел. А мы остались.

– Как же это все-таки, Вострухина? – помолчав, спросил я. – Выходит, ты с Петькой не хотела целоваться, а сама целовалась. Не очень-то, знаешь, получается…

– А ты! – сказала Вострухина. – Ты!.. – Развернулась так, что косы просвистели, и пошла.

– Вострухина! – закричал я. – Ну че ты психуешь, честное слово!.. Уж нельзя сказать… Погоди, нам же в одну сторону!.. Давай портфель – понесу.

Последняя дверь

Когда уж очень сильно захотелось есть и ноги от холода покрылись мелкими пупырышками, Мотька забился в угол между домом и оградой и тихо, чтобы никто не слышал, заплакал.

– Эгей! – раздалось вдруг над его головой. – Ты чего ревешь, цветок жизни?

Мотька отнял кулаки от глаз и прямо перед собой увидел синие лыжные штаны. Потом он обнаружил над штанами клетчатую рубаху и, подняв глаза еще выше, – лохматую рыжую голову в старой соломенной шляпе.

Голова покачивалась из стороны в сторону и смешно подмигивала круглым зеленым глазом.

– У-у-у… – снова затянул Мотька.

– Эй, брось, – сказал рыжий дядька и, присев возле Мотьки на корточки, взял его за плечи. – Говори, в чем дело?

– Квю-юч потевяв! – громче заплакал Мотька.

Дядька свистнул и убежденно сказал:

– Зря.

Мотька, почувствовав, что его жалеют, заревел совсем громко.

– Что ж мне с тобой делать, а? – спросил дядька, прислоняясь к ограде и ловко бросая в рот папироску.

 – Завязал ведь я.

Он покурил маленько, потом взял Мотьку за руку и сказал:

– Ну, пошли. Показывай.

Они поднялись на четвертый этаж.

– Где мать-то? – по дороге спрашивал дядька.

– На ваботе.

– Угу… а отец?

– Отец нас бвосил, – заученно ответил Мотька.

– Ха! Это кто же тебе сказал?

– Тетя Квава.

– Голову надо оторвать твоей тете Клаве! – сердито сказал дядька. – Ну, про это ты ей лучше не говори.