Перелётный словарь для почтовой вороны

Чтоб, рискуя головой,

понимая – сам не свой,

слышать: цокают копыта

над парижской мостовой,

приближаются шаги

из каштановой пурги…

А на улице московской

не видать уже ни зги,

и кружится снежный зверь,

и снежинок как потерь, —

и смотрительница в тёмном

запирает на ночь дверь.

«Семь вёрст осеннего простора…»

Семь вёрст осеннего простора

в прорехах солнечных и синих,

молчанья день и разговора

с собой и с ним – на паутинах.

Средь маленьких месопотамий,

осиновых и камышовых,

бродил, и злость свою оставил,

всё заросло почти бесшовно.

«Из воздуха и мха…»

Из воздуха и мха,

сопенья динотерия,

и древнего стиха —

дыханье у материи.

И если уколоть

иголкою сосновою —

вся мировая плоть

вздыхает мыслью новою.

«Травы сухие поют…»

Травы сухие поют,

ястреб парит беззвучный.

Есть в бытии уют

самый на свете лучший.

«Там, где бабочка летала…»

Там, где бабочка летала,

мелочь божьего резца,

в синем воздухе осталась

золотистая пыльца.

И пока темнеет лето

у меня в глазах, вослед

всё мелькают пируэты

бабочки, которой нет.

«Опять весенняя лепнина…»

Опять весенняя лепнина,

и чьи-то пальцы на сугробах,

податливы и снег, и глина,

ваятель же, как будто, робок.

То так, то этак мнёт пространство,

меняет свет, меняет тени,

и словно в солнечное пьянство

впадают люди и растенья.

«Я съел большую виноградину с картины…»

Я съел большую виноградину с картины

старинной, в трещинках, какого-то голландца,

где гроздья были словно в паутине,

но замечательно живого глянца.

И эта ягода с повадкою жемчужной,

своей судьбой счастливая вполне,

моим поддавшись пальцам ненатужно,

во тьме холста с семьёй осталась дружной,

и наяву в свету досталась мне.

Вкус оказался в ней настолько терпкий,

что виноградин никаких других отныне

душа окаменелая не терпит;

пусть вепри, гарпии и тернии, и черти —

бог Дионис поёт себе в пустыне,

с последней амфорой всесветный виночерпий.

«Как прилетают первые скворцы …»

Как прилетают первые скворцы —

тут для нытья не остаётся нот,

они такие, право, молодцы,

и каждый что-нибудь поёт.

А перья их чернее чем черны,

и – лёгкими мазками – изумруд,

но я боюсь, что всё слова заврут,

слова лишь на уродливость верны.