Из ящика стола

Не успела я заскучать, как вдруг из-за угла церкви появилась что-то монотонно бубунящая толпа – человек 50. Все – босиком и с опущенными головами. Женщина, разувшись, присоединилась к ним и толпа стала «затекать» в здание. Дождавшись, пока за дверями скроется последний «прихожанин» , я последовала те же маршрутом. Но дверь – тяжелая, железная, с домофоном, – была наглухо закрыта. Я нажала кнопку звонка.

– Кто? – прохрипело из динамика.

– На службу, от своих отбилась, – сказал я.

Дверь щелкнула  – я вошла.

Но толпы уже и след простыл. Передо мной пустел вполне себе чистый кафельный коридор, нашпигованный под потолком камерами. За стойкой охраны маячил внушительного вида мужчина – в барах такие работают вышибалами.

– Я опоздала, могу пройти в зал? – на всякий случай спросила я, хотя все мое существо приказывало мне уносить отсюда ноги.

– Можете, – ухмыльнулся он и показал рукой на стеклянную затонированную дверь зала.

Я тихо ее открыла, надеясь незаметно просочиться на службу и слиться с толпой.

Но, несмотря на мои шпионские исхищрения по бесшумному перемещению себя в пространстве, на меня обернулись, наверное, все.

– Неверная! Верные не смеют опаздывать! – донесся до меня шепот тех, кто стоял рядом с дверяи. Их ропот волной пронесся по толпе и дошел до пастыря, проповедника, предводителя или кто он у них, возвышающегося над толпой за блестящей в свете софитов золотой трибуной.

– Неверная! – в микрофон констатировал он. – Помазать! – крикнул он, выкинув в мою сторону левую руку с выставленным указательным пальцем.

Ко мне из темного угла зала поспешил вышибала с золоченым кубком в руках.

– Руки! – рявкнул бугай, протягивая мне емкость. Но я, наученная ни при каких условиях не трогать, не пить и не нюхать то, что мне неизвестно, молча покачала головой. Тогда вышибала опустил свои пальцы в кубок, давая понять, что это как минимум не серная кислота. Но я не спешила давать ему руки. Разозлившись, он обрызгал меня какой-то терпко воняющей жидкостью.

На этом и прихожане и их предводитель, наблюдающие за «помазанием» успокоились и потеряли ко мне всякий интерес, продолжив свою службу.

Центр духовной помощи, как я поняла судя по оформлению зала, оказался евангельской церковью. В зале все кричало помпезностью – от здоровенного, позолоченного двухметрового креста на сцене до стоявших там же черных бархатных кресел-тронов. Стены были перетянуты шелковыми полосами, между завешанными жалюзи окнами горели в канделябрах свечи.