Смех Касагемаса. Роман

Рослый загорелый мужчина лет сорока пяти вышел из дорогого автомобиля и закурил. Присутствовала в его манерах некая любовно культивируемая бандитская разболтанность – видно, из девяностых, – но взгляд был цепким, умным и холодным. Герман подошел:

– Андрей? – Мужчина кивнул. – Добрый день.

Пожали друг другу руки.

– Здрасьте, здрасьте. Сын сказал, вы – или, может, давай на ты? – Андрей окинул Германа оценивающим взглядом, тот кивнул. – Значит, ты занимаешься Пикассо. Кока обрисовал тебе задачу?

– В самых общих чертах.

Андрей потушил сигарету о край уличной урны.

– У меня небольшой продюсерский центр, это ты, наверное, от Коки знаешь. Снимаем всякое: рекламные ролики, последнее время – короткометражки, и не без успеха. Так, в узком кругу уже довольно широко известны. И вот нашелся спонсор, которому наш продукт нравится. – Не без гордости добавил: – У меня правда ребята хорошие, шустрые, идейные. Во всё ввязываются, всё обмозговывают… Сам подбирал, методом проб и ошибок.

Крови пролито, слез… – Хохотнул коротко. – Так вот, спонсор готов вложиться в полный метр о Пикассо. То есть это вообще его идея. Сценаристу моему нужно быстренько подогнать материал: там, факты, картинки, чтобы это… чтобы спонсор не остыл, он такой мужичок капризный. Назвал даже два возможных сюжета. Сейчас. – Засунул руку в карман брюк, достал мятую записку. – «Фернанд и оливье»?

Герман понимающе кивнул.

Андрей обрадовался:

– Понял, да? И еще – вот, блин, почерк – «Смерть Катагеноса» вроде.

Герман снова кивнул:

– Касагемаса.

Собеседник легко согласился:

– Тебе видней. А можешь в двух словах сказать, о чем это? Я, если честно, в художниках не очень…

– Ну, Карлос Касагемас – это друг Пикассо, они вместе приехали в Париж, в самый первый раз, осенью девятисотого. Он вскоре покончил с собой. Пикассо переживал. Считал себя отчасти виноватым.

– А был виноват-то? – вдруг живо заинтересовался Андрей.

Герман пожал плечами.

– Да трудно сказать… Скорее нет. С этой смерти, считается, начался «голубой период», когда Пикассо перестал быть дебютантом, новичком амбициозным, и стал самим собой. А Фернанда Оливье – его возлюбленная, несколько лет с ней связано, но уже чуть попозже.

Андрей, вполне, кажется, удовлетворенный объяснениями, кивнул:

– Ага-ага. Понятно.