Постмортем

Ощущение нереальности и, одновременно, ненужности происходящего захлестнуло в очередной раз. В очередной раз не вовремя. Отчего я пытался выглядеть трезвее, чем есть на самом деле, и перед кем? Перед обитателями соседних столиков, некоторые из которых уже лыка не вязали? Еще я краем глаза успел заметить, что кто-то с корыстным интересом присматривался к нашим курткам, оставшимся без присмотра на стульях – однако мне было все равно. Здесь и сейчас, в грязной пивной, мне, успешному московскому журналисту в маскарадном костюме провинциального бедняка, было отчего-то до дрожи важно, что обо мне подумают местные пьянчуги, и при этом меня совершенно не волновало, что эти же пьянчуги вполне могут меня обокрасть.

Будь я более трезв, вывел бы из этого превосходную теорию о самом большом страхе: страхе опозориться в глазах окружающих – и неважно, кто они. К счастью, я был достаточно пьян: без приключений нашел мужской туалет, помочился и задержался над раковиной, чтобы несколько раз умыться ледяной водой – другой в здешних кранах и не водилось. Это помогло, Ермолка немного отпустила удила, и к Ганелину я вернулся посвежевшим. В мое отсутствие он успел убрать тарелки с объедками, заменить пустые кружки на полные и завязать подмокшие рукава своей крутки, по-прежнему висевшей на стуле, в нелепый узел на спине. Наподобие смирительной рубашки.

– Ну что, Ромыч, пора подарки дарить, – торжественно произнес Илюша и положил на стол папку.

Обыкновенная папка из светло-серого картона, с белыми шнурочками.

Справа от стандартного «Дело №» черным маркером выведено: «Соня Дятлова».

– Это что такое? – на большее я в тот момент был не способен.

Ганелин улыбался до ушей, явно наслаждаясь эффектом.

– Ч-что-то вроде личного дела, – в редкие минуты искренней радости он начинал немного заикаться. – Это, м-можно сказать, наследство. От Сереги Фотографа. Т-ты знал его?

Не знал я никакого Фотографа. К тому же, первые две кружки Ермолки опять пошли на приступ, нагнетая абсурдную нереальность, и эта проклятая папка явно работала с ними заодно.

– Илюха, да расскажи ты мне по-человечески: откуда у тебя это, какой-такой Фотограф, что это все значит вообще?

– Ну ладно, – Ганелин перестал улыбаться. – Подурачились – и хватит. Если не хохмить, то история грустная, конечно. Серега был моим другом. Где-то в середине двухтысячных Дятлова начала концерты в «Бонавентуре», бар такой был возле музыкального училища, вроде как цеховой, что ли.