Постмортем

Перед глазами при каждом моргании мелькали какие-то белые искорки – отчетливо помню, что в тот вечер я окрестил их радиопомехами. Я шел не спеша и осторожно, правой рукой время от времени похлопывал по карману джинсов, проверяя, на месте ли ключи и драгоценная флешка с архивом неизвестного Сереги Фотографа. Левой я прижимал к груди пустую папку с именем Дятловой, которую забрал с собой из глупой сентиментальности.

Людей на остановке было немного: редкие пассажиры вечерних поездов и железнодорожные рабочие, у которых закончилась смена.

Ухоженную площадь щедро освещали высоченные массивные фонари. Холодный белый свет отражался от снега и уходил вверх, скрывая звезды. У круглосуточного киоска пили кофе двое полицейских, немецкая овчарка на толстом поводке зевала и выжидающе посматривала на них – наверное, мерзла. Вдоль бордюра прогуливались дружинники в кубанках, совсем еще молодые, старший курс казачьего училища. Цифровое табло с расписанием оказалось абсолютно точным, нужная мне маршрутка подошла минута в минуту. Я привычным жестом провел транспортной картой по терминалу, привинченному у входной двери, и сел в конце салона. Последние два свободных места напротив меня заняли двое парней спортивного вида в одинаковых лыжных шапочках. Они тут же достали телефоны и больше ни на что не обращали внимания.

Меня стало укачивать. Попробовал смотреть в окно, но ярко освещенный проспект Маркса выглядел скучным и пустым. Обнимая папку, я сам не заметил, как уснул. Напротив меня уселся Илюша Ганелин в красно-белом свитере с узором из кленовых листьев.

– Ты как тут оказался? – спросил я. – Ты же у военного городка живешь, на трамвае проще добраться.

– Так меня здесь и нет, старичок, – грустно ответил он. – Это ты уснул в маршрутке с четырех кружек Ермолки, вот и снится всякое. Ну ничего, ехать тебе еще минут тридцать, по нынешним пустым дорогам. А то и сорок. Вот и я пришел. Рассказать, о чем испугался говорить в пивной.

– Рассказывай. Хотя так не очень честно, – заметил я.

 – Очевидно, сейчас я услышу не твои мысли, а свои. Это же мой сон.

Ганелин скривился и нелепо скрестил руки на груди, насколько позволяли грязноватые рукава свитера:

– Ой, да мне плевать, если честно. Я расскажу, а делить мух с котлетами ты будешь сам. Потом. Когда проспишься.

– Ладно, молчу. Давай.

Ганелин уставился в окно, где оранжевыми всполохами фонарей и черными кляксами леса проплывала Старозагородная Роща, и начал:

– Ненавижу тебя, Рома.