Хорошо, когда ты солнце

А Евгению Васильевну всё больше охватывало нетерпение. То знакомое, но давно забытое, с которым она ждала каждого Сашиного письма, с которым жила первые два года войны. Вот-вот, ну вот-вот же. Напишет, позвонит, приедет. Войдёт в дом, обнимет и всё, больше ничего не будет важно. Она вглядывалась в серое небо за окном и ждала, вот-вот, ещё пара десятков километров, и они наконец встретятся. И не станет войны, смерти, прожитых лет и пролитых слёз. Ничего не станет. И всё будет хорошо.

Большая гранитная плита появилась внезапно.

Машина свернула с главной дороги, съехала вниз и мягко затормозила.

– Приехали, – сказала Маша. Её голос звучал неуверенно и как-то испуганно, как у маленькой девочки. Она, словно ожидая разрешения, покосилась на Евгению Васильевну. А та сидела и молча смотрела на серый камень плиты. И не было никаких сил шевельнуться. Сердце вновь привычно зашлось леденящей болью, застучало, заколотилось, грозясь выпрыгнуть наружу. Ноги не желали слушаться. Но неизвестная сила, словно магнитом тянула вперёд, туда, к большой братской могиле.

Глаза, давно потерявшие зоркость, вдруг стали лучше молодых, взгляд приобрел остроту. И увидел надпись на плите. Пятая сверху строчка. Ровные буквы. Почти такие же, какими он писал письма домой. Никодимов Александр Николаевич, 1924 – 1943. Спина выпрямилась сама собой, Евгения Васильевна выдохнула замёрзший в лёгких воздух. Снова вдохнула, взялась за ручку. Вышла из машины, медленно, неслышно ступая по холодной мокрой опавшей листве, подошла к могиле. Медленно опустилась на колени, положила сухие ладони на ледяной камень и тихо сказала:

– Здравствуй. Вот я и пришла.

За её спиной негромко и надрывно, в тон свисту ветра в ветвях, плакала Маша.

Свинцовые тучи ползли по горизонту. Время утекало сквозь пальцы. Сколько они там стояли – час, два, день? После целой жизни уже не важно. Никто не сказал больше ни слова. И только, когда стало медленно темнеть, Маша, стоявшая и глядевшая с каким-то непонятным выражением на памятник, заговорила.

Евгения Васильевна понимала, та сейчас просто не знает, что именно должна испытывать. Там, под слоем земли вроде и не чужой человек, родной дядька, да вот только не видела она его ни разу, знала со слов отца, никогда не заглядывала в глаза. Имя, память, гордость и преклонение. А для Евгении сейчас не было этих двух метров вниз. Было родное лицо, любимые глаза, живой Саша. Перед внутренним взором вспыхнула картинка. Вокзал, толчея плачущих, смеющихся, кричащих людей.