Еда и патроны. Прежде, чем умереть

– А первые диверсанты, они тоже были… импульсивными?

– Не знаю, я их не застал.

– Хм. Ты, вроде, не особо зелёный. Почему не застал?

– Ну, – вздохнул Павлов, – там ведь как… О! Вот и он, партнёр твой, деловой.

– Что? – раздался за спиной знакомый и такой раздражающий именно сейчас голос. – Кол, отойдём на пару слов?

– Это не подождёт? – обернулся я.

– Нет.

Станислав был сам не свой. Он заметно нервничал, лицо раскраснелось, а глаза горели, как у школяра в женской бане.

– Мы тут вообще-то толкуем… – предпринял я попытку внушения, отойдя с назойливым деловым партнёром, но был грубо проигнорирован, уже второй раз в течение минуты.

– Я прикончил Звягинцева, – выпалил Стас.

– Того самого Звягинцева?

– Да. Лежит километрах в пяти отсюда, на Владимирском тракте.

– Э-э… У меня два вопроса: первый – зачем ты это сделал, второй – с чего это тебя так веселит?

– Самооборона. Было приятно, – блеснул Станислав лаконичностью.

– Каким хером ты вообще с ним столкнулся? И где тебя всю ночь черти носили?

– Ну, тут всё сложно.

Помнишь, ты говорил про судьбу, дескать, от неё не уйти? Так я решил проверить. Капитан сказал, что «союзники» Владимирский тракт перекроют, я и подумал: «А кому его перекрывать, как не Звягинцеву с бандой, которые там кормятся?». Дождался их, и вот… – расплылся Станислав в полубезумной улыбке.

– Что «вот»?

– А сам не видишь? – развёл он руками. – У судьбы на мой счёт другие планы.

Я подошёл ближе и заглянул в горящие глаза новообращённого фаталиста:

– Да ты ебанулся, Станислав.

– Нет, ты не понимаешь…

– Отлично понимаю. Ебанулся на почве вины за гибель божьих агнцев муромских, и сам решил за ними последовать. Но вот что случилось после – не совсем ясно. Зачем ты угробил своего вожделенного избавителя?

– Я передумал.

– Передумал умирать?

– Да, знаешь, я спросил себя: «А схера ли? Почему какая-то мразота должна ставить точку. Я – чёрт подери – не для того столько лет со смертью под руку хаживал, чтобы кто попало мне мозги вышиб.

И вообще, раз уж с Муромом так вышло, стало быть, и про это в книге судеб запись имеется. Всё предрешено. Чего ж я тогда парюсь? Верно? А если не предрешено, значит, нет никакого высшего разума, ни греха, ни расплаты за него. Мы сами себе судьи и палачи. Жизнь – штука жестокая.

Я уже видел такой взгляд, и разговоры такие тоже слышал, и могу сказать с уверенностью – от этих философов добра не жди.