Больничные истории

Наверняка, и мои родители подключили свои связи, чтобы и я оперировалась именно у него.

Наступил день операции. Меня загодя основательно проклизмили. Надели белую пижаму, и медсестра за руку повела меня по длинному коридору. Идем мы с ней, и вдруг я вижу своих родителей. Они стоят вдвоем, такие красивые-красивые и печально на меня смотрят. Мы с медсестрой прошли мимо, они проводили нас тревожными взглядами.

Все детство я очень расстраивалась, что я не похожа на своих родителей и младшую сестру. Они все яркие брюнеты, красивые, только я страшная, худая, белобрысая, нос картошкой на пол лица.

Даже слышала от соседок сомнения, их ли я ребенок. И даже рылась в бумагах отца в его письменном столе – искала документы на усыновление. Не нашла.

Папа всю жизнь носил солидные костюмы, был высокий и красивый, выглядел всегда как «министр». А мама была красавицей с правильными чертами лица, идеальной фигурой. Очень красиво одевалась и причесывалась в стиле Жаклин Кеннеди – костюмы с коротким жакетом, юбкой-карандашом по колено, туфельки-шпильки и сумочка с защелкой – все по моде 60-х годов.

Я, разумеется, чувствовала себя гадчайшим на свете утенком.

Медсестра завела меня в комнату, где был белый кафель всюду и до потолка. На меня надели другие штанишки с прорезью сзади, я поняла, что это для нового обследования прямой кишки, и бахилы на ноги. А я все ждала, когда же меня начнут усыплять. Меня уложили на каталку и ввезли в другое помещение. Там было много людей в белых одеждах и с марлевыми повязками на лицах.

На столах, укутанные в тряпки, лежали больные. Они спали. Над столами горели огромные лампы. Я, лежа на каталке, повернула голову набок и успела увидеть необычную картину – среди слоев белой марли было видно лицо человека с открытым ртом, а язык вытянут и оттянут к носу. Под языком врачи орудовали инструментами, и вокруг была кровь. Я догадалась, что это была моя рыжеволосая соседка по палате.

Потом я увидела доктора. Грузина. Он внимательно смотрел на меня и слушал, что ему говорила женщина-врач, заглядывая в какой-то листочек.

Он буравил меня глазами. Слушал и кивал. Когда он оттянул свою марлевую повязку вниз и повернулся к женщине, я увидела его профиль – орлиный нос на худощавом лице.

По знаку доктора меня переложили на операционный стол. Но усыплять опять не стали, а поставили на четвереньки, и накрыли сверху простынею с прорезью. Я почувствовала руки в перчатках, которые опять обследовали мою многострадальную прямую кишку.