Начало

Сумма не велика, но денег было жалко, господин гитенфервальтер очень не любил пустые траты. Но ещё обидней был проигрыш не солидному игроку, а юнцу. Всему виной Лампрехт считал перцовку, которую при игре потреблял подобно прохладительному. Вчера перед игрой, желая взять реванш, дал зарок, ежели и не совсем не пить, сократить количество рюмок вдвое. Но карта не шла, и отыграться не получилось.

– В штольне Екатерининской случился обвал, – докладывал берггешворен Глазенап. – Двоих рудовозов пришлось отправить в госпиталь.

В орте Преображенской при взрыве насмерть придавило одного работного.

– Пускай шевелятся, – буркнул Лампрехт. – Ходят, нога за ногу цепляется.

– В госпитале трое померло, – продолжал Глазенап. – Людей не хватает, господин бергмейстер. Ещё двое опоздали на работы. Мною предписано по пятнадцать розог и на неделю жить в дисциплинарной казарме. Авось за неделю приучатся к дисциплине.

– Пятнадцать розог и неделя казармы – многовато, Эберхард Юргенович. Прошу вас, смягчите наказание, – Козьма Дмитрич мягко посмотрел на рыжеволосого берггешворена.

– Чтобы был хороший работа, нужен дисциплин. Мужик не знает дисциплин, надо учить палкой.

Лампрехт с наглецой смотрел в глаза бывшему «мужику». И сам Алоис Николаевич, и отец его родились в России. Но иногда Лампрехт коверкал русскую речь. Как думалось Фролову, из особого непонятного шика.

Фролов остановил тяжёлый взгляд на шихтмейстере Сазонове. Тот заёрзал на стуле, силясь припомнить свои упущения, но таковых не припоминалось.

– Господин шихтмейстер, извольте объяснить, почему детали к колесу приходится подгонять на месте.

– Господин бергмейстер, вам же известно, плотник Остроглазов поранил руку, не может робить. Остальные плотники не столь искусны.

– А вы там на что? – язвительно спросил Фролов. – В плотницкой имеются шаблоны, вы обязаны проверять каждую деталь. Чем вы только занимаетесь?

Козьма Дмитрич разговаривал ровно и размеренно, редко повышая голос и никогда не срываясь на крик – даже делая выговор самому нерадивому работнику.

Это не было его правилом, таков был его нрав. Так он разговаривал и с начальством, и с подчинёнными, вплоть до самых незначительных.

Эта особенность поведения действовала умиротворяюще на собеседников, даже на таких необузданных крикунов, как Леубе.

Сазонов шмыгнул, посмотрел исподлобья на въедливого управителя.

– Да, где ж мне поспеть за всем, Козьма Дмитрич? На мне и плотницкая, и кузница, и салотопня.