Драма моего снобизма

Потому сегодня, мне кажется, быть готовыми всюду и везде им совсем не обязательно. При всех рисках, убеждён, есть вещи куда более важные, чем такая готовность.

Комментарии

– Я летаю последние лет двадцать в среднем раз в месяц. И каждый раз, когда перед взлетом бормочут про правила безопасности, у меня в голове знаете, какая мысль проскакивает? Считается ли багажом моя сумка-кошелек с паспортом, которая остается висеть на мне, когда я сижу в кресле. То есть, если надо будет эвакуироваться, может ли она остаться на мне висеть.

Ведь если её выбросить и выжить в аварии, то какой катастрофой будет восстановление документов.

– Более надёжным, мне кажется, внутренний карман пиджака, где лежит портмоне со всем, что пригодится, если удастся выжить. Но даже если пришлось бы всё восстанавливать, согласитесь, это приятные хлопоты, выжив. Да много чего может быть страшнее мысли, что самолёт может упасть. Я много об этом думал. Одиночество, например. Или опять же, околоток. В третий раз за год, когда я полетел на Багамы… меня на обратном пути, арестовали на паспортном контроле в Нассау.

И продержали до самого отлёта самолёта в Лондон. Возможно, я как-то не так посмотрел на ихнего чиновника. Отобрали всё и поместили в пустую комнату. Два с половиной часа держали. На самом деле, им показалось странным, что летает старый хрен из Лондона через каждые пару тройку месяцев. Зачем? Поди, докажи, что по сердечным делам… А летать я страсть как не люблю. Просто тяжело. Да ещё в такую даль. Но околотки, тюрьмы – пострашнее мысли, что самолёт может упасть.

5. О богеме, эпатаже и прочем… или, зачем мы пишем в «Сноб»

Илья Эренбург утверждал, что богема во всех странах грязна и вонюча. Знал, что говорил старик. Сам не отличался опрятностью. Двадцать лет стоял перед дилеммой – или нищая жизнь художника на Западе, или обеспеченная, но в Советском Союзе. Цена вопроса – свобода. Как известно, он перебрался из фашистской Европы не в Америку, а на ПМЖ в сталинский застенок. Жил, стиснув зубы, молчал, когда хотелось выть, писал о том, что разрешалось…, страдал от цензуры, ждал ареста, дрожал, что не пустят в заграничную командировку.

Выехав же, неизменно возвращался к кормушке.

Вспоминать всё это ради того, чтобы осуждать – последнее дело. Речь не о том, кто и почему выбирает свободу или несвободу. Разговор этот я затеял лишь в связи с замечанием Эренбурга об интеллектуальной богеме. Что изменилось с тех времён? Отмылась ли она? В физическом смысле, несомненно.