Братья: от Сталинграда до Берлина. Книга первая

Заметив меня, она вытерла слезы и попыталась успокоиться, нависла гробовая тишина.

– Как выпускной? – продолжая вытирать слезы, спросила она.

– Прошел. На Волге так спокойно ночью.

– Да, помню. Ходила с тобой, когда ты был маленьким.

– Чего плачешь?

Вопрос был достаточно глуп для той ситуации, что тогда сложилась, но несмотря на эту глупость, необходимость спросить у меня была.

– Объявление слышал? – спросила мама.

– А кто его не слышал…

– Тогда и спрашивать нечего.

Вновь нависла неловкая пауза, от которой становилось дурно не только мне, но и матери.

– Будем надеяться, что все будет хорошо, – сказал я наивно. – К тому же, где война, а где мы, правда?

– Глупо и безответственно так думать, – мама поправила платок, висевший на ее плечах. – А даже если и думать так, то легче не становится. Мы то, здесь, а вот братья твои, они ж где-то там, а если и до них война доберется? Что тогда? А если они погибнут? Разъехаться-то разъехались, а сердце ведь по ним болит, а тут еще и война.

Мама вновь закрыла руками лицо и тихо заплакала.

– Господи, ну одну войну пережили, за что же еще одну… – тихо шептала она.

Я не знал что сказать. Снова сказать, что все будет хорошо, так совру, а сказать, что все будет плохо – только масло в огонь лить. Не придумав ничего лучше, я встал и, подойдя к маме, сел на колени и обнял ее. Она поцеловала меня.

– Надо только надеяться, – сказала она. – Ты только на фронт не иди, умоляю тебя. Твои братья ежели погибнут, то места себе не найду, а ежели с тобой что случится, так вообще со свету сживу себя… не ходи…

– Не пойду, мам, обещаю.

– Спасибо тебе, солнце. Ты переоденься и сходи за хлебом, да газету купи. Каждый день теперь газету покупай.

– Хорошо.

Я переоделся у себя в комнате, взял деньги с маминого кошелька и вышел из дома.

В больнице

Прошел месяц. По просьбе матери я не пошел на фронт, а пошел работать в госпиталь. Даже не работать, а просто помогать. Я начал ухаживать за пациентами, гулял с ними, так как было много тех, кто навсегда был прикован к инвалидному креслу, кормил, провожал на процедуры, разговаривал.

Ужасы войны, которые они рассказывали, даже рядом не стояли с тем, что писали в газетах. Собственно, дух войны только и был Сталинграде только от того, что в госпиталях лежало много раненых, побитых этой войною людей, причем необязательно военных, что ужаснее всего.

Как-то раз к нам поступила одна девушка. Ей оторвало одну руку, и сломало вторую.