С Новым годом, Папа!

Лицо почти красное, испещрено сетью морщин и отчётливо различимой сеткой ярких сосудов, особенно выделяющихся на скулах, под глазами и на щеках. Лицо не красивое, но притягательное чрезмерностью всего, из чего составлено. Нос огромный, вероятно одолженный у кого-то из клоунов цирка дю солей, глаза голубые, широко посаженные, постоянно оказывались то поверх, то сбоку толстых линз очков без оправы. Стеклышки держались на золотых дужках, казалось, он носил их безо всякой надобности, потому что всякий раз, желая рассмотреть какой-либо предмет вблизи попристальнее, он опускал линзы мясистым указательным пальцем ниже глаз, а изучая обстановку вокруг себя, тем же пальцем приподнимал их.

Рот большой. Губы толстые. Подбородок маленький, с кулачок, но совершенно круглый и выбрит идеально. Никаких родинок или шрамов на лице нет, лишь правая бровь неестественно разделена надвое просекой. Эта бровь состояла как бы из двух рощиц кустистых белоснежных волос, расположенных под углом друг к другу. Она придавала лицу охранника какую-то чудинку весёлого лукавства.

Сергей нахмурился, ему было не до смеха, принимать от кого бы то ни было сейчас утешения или выслушивать увещевания он был не намерен.

– Что вы хотите?

– Я бы, наверное, сейчас чаю выпил, но у вас как раз возникло нелепое желание, потакать которому я не намерен, и потому сообщил вам, что это не выход! – с оттенком учтивой старомодности, голосом тихим, но твёрдым и решительным ответил чудной охранник.

– Не понимаю, о чём вы. – Сергей попытался встать, прекратить пустой разговор и уйти.

– Однако не торопитесь, – охранник удержал его, ловко и разлаписто ухватив за полу распахнутого белого халата, – послушайте, не помню кто автор, но было так: мы мир вокруг считаем иллюзорным, когда, собой довольные вполне, живём, во всём своей судьбе покорны, и плачем, если в жизни счастья нет… как там дальше… мы ищем выход – двери все закрыты, когда нам худо, если хорошо – мы… Дальше забыл.

Не подскажете?

– Мы остаёмся, поиски забыты, забыты все, кто выход не нашёл… – глухо продолжил Дронов, с отчаянием припоминая стихи, написанные им в институтской молодости в толстой коленкоровой тетрадке с надписью сделанной шариковой ручкой «Дуркование как точная наука».