La Critica (первая книга казанской трилогии)

Когда я провожал антикварщика до машины, решил задать ему вопрос:

– Чисто гипотетически, сколько бы сейчас стоила трубка Сталина? А то мы с другом на днях в качестве шутки обсуждали… Ха!.. А я ему говорю (другу), что спрошу у компетентного человека, когда буду продавать буфет и сервант. Ха!.. – я пытался выдать всё за глупую шутку.

Антикварщик пронзительно на меня уставился, и мне показалось, что он точно знает, что у меня есть трубка Сталина, и даже где она спрятана.

– Если эта трубка действительно принадлежала Сталину, – то стоит она весьма дорого, если Сталин курил эту трубку, то стоит она в десять раз дороже.

А если Вождь засовывал эту трубку в ж…, – то она бесценна.

Я смутился.

– Простите молодой человек, мне пора, – старец сел на переднее пассажирское сиденье, и машина тронулась с места.

*****

Вечером пришёл Стальский, и мы подводили итоги двух минувших дней.

– Не жалко тебе бабушкину мебель? Ты ведь, можно сказать, вырос в этом буфете. – Стальский расплылся в улыбке от своего удачного каламбура.

 – Ты ещё не стал наркоманом, а уже начинаешь распродавать обстановку.

– Нахрен мне антиквариат, – я граблю заправочные станции! – тоном деревенского бандита просипел я.

– Ты спросил у антиквариа… антикварщицка… у того, кто купил мебель, сколько может стоить трубка, предназначенная в подарок самому вождю племён? Самому, чьё имя мы не называем.

Я задумался, анализируя ответ благородного старца.

– Он затруднился ответить. Не его профиль.

Что ты будешь делать на Новый Год? С сестрой будете встречать или как?

– Марта едет со своим адвокатом в Таиланд, – Стальский показал куда-то пальцем в сторону реки, – по его мнению, видимо Таиланд был где-то там.

– Ладно, я к тебе тогда приду. А? Приду?

– Приходи, только позвони сначала, – Стальский хрустнул пальцами.

*****

– Эй! – крикнул я, стоя в опустевшей квартире.

«Эй… Эй… Эй…», – ответило мне эхо.

– Маза фака! – крикнул я, перейдя из прихожей в гостиную.

«Фака… Ака… Маза…», – пронеслось по восьмидесяти метрам помещения.

Мурашки пробежали у меня по всему телу. Меня обуял смертный страх. Если сейчас что-то скрипнет или щёлкнет, я умру от разрыва сердца. Иногда накатывают минуты, когда мне трудно воспринимать себя как всего лишь одного из человечков. Индивидуальность моего существования лезет холодной рукой под одежду. Мне везло и не везло приблизительно в равных пропорциях. Моих родителей убили, а меня не тронули.