Розовый талисман из коллекции Les Orientaux Latins. Стихи

И скрип родительской постели

смущал подростка крепкий сон.

И чьи-то нервные стихи,

где мат не в шахматах,

а в строчках.

И ненасыщенность отсрочки,

повсюду признак суеты

и повторяемость скандала,

и многоточия и точки…

Надежда – тень моей тоски,

освободи же, дай уйти…

Давай же упадём в любовь

Твой поцелуй и моя память…

как две бумажные луны.

Одна средь звёзд, в высоких небесах.

Другая отражением

озёр голубоглазых и неповторимых

И в нашем счастье множилась тревоги белизна.

И занавес упал.

В закате потерялось солнце.

Сент Бартс спокойно утонул в тиши,

и море, так беспечно и печально,

ему прощальный lullaby плескаясь, напевало.

И в древнем Яффо спал старинный порт.

И снились ему римляне и греки,

галеры и богатство в трюме терпких вин.

И раздражали города огни

и яркие цветы под фонарями на бульварах.

С господского плеча судьбы,

кому-то полагались ветхие лохмотья.

Другому же сапфир озёр,

и островов зелёных изумруд.

Давай же упадём в любовь.

Пусть пузырьками истекает

Ром и Кока-Кола в стакане у тебя,

в пустынном, как пещера, баре.

И в нашем счастье множится надежды белизна.

Твой поцелуй и моя память,

как две бумажные луны,

тому свидетели, во сне и наяву.

Розовый Талисман из коллекции Les Orientaux Latins

– - или баллада о розах султана – —

Во дворце султана.

В его гареме.

Под балдахином.

Под подушкой

покоился розовый талисман.

И тут же звучали басовые ноты мелодий

палисандра, сандала, амбры

и бобов тонки, и ванили и корицы.

И их повторяли высокие ноты, меццо-сопрано

смородины, груши, гуавы.

И они подтверждались мудрым запахом

кедра и имбиря.

И сладость жасмина

смешанного с индийслкой коноплёй

напоминала мне о тебе и свежести,

только что, выглаженного белья.

Во Флоренции,

между площадью Синьории

и мостом Понте Веккьо, в галлерее Уффици,

на стенах жили портреты,

в любви и ревности, и умирали, не умирая…

и рядом текла цвета жёлтой глины, река Арно.

Резвые кочевники на маленьких лошадях

мчались по русским степям

и силой жестокости,

и жестокостью силы,

и верностью коварства,

и его же неверностью

разбавляли славянскую кровь

татаро-монгольской, если, конечно, есть такая…

И красные петухи клевали сухую солому крыш.

И их налитые огнём гребни

были видны за сотни вёрст.

Но никто не спешил на подмогу.