Санитарная зона

– Толя, откуда ты звонишь? – я предусмотрительно убавила тональность голоса, начала шептать в отверстие динамика мобильного аппарата, боясь быть услышанной и заподозренной в новом страшном заговоре – теперь уже не против клиники и врачей, а куда серьезнее – против национальной безопасности.

– Алиска, не мне тебе объяснять! Как ты? Еще не нашла работу? Приезжай ко мне, я все устрою, хорошие деньги! Только опасно… Ты где сейчас?

– В больнице…

Треск в трубке усилился. Голос Толика стал еле различим.

– Что? Алиса, говори громче.

Чем ты занимаешься?!

– Неважно, это не главное! Как ты? Пишешь о войне, а сам-то целый? – я забыла о конспирации, стала кричать.

– Целый, но уже успел оказаться под градом!

– Под градом? Значит у вас дожди? А у нас тепло, солнце…

– Не под тем градом, Лисонька, совсем под другим. Вообрази, вчера блокпост и жилой микрорайон обстреляли из систем залпового огня. Люди погибли…

– Как же так, Толик?!

У меня перехватило дыхание. И это мне говорит Толик, маленький подозрительный человек.

Он говорит не о надоях, не о питательности яиц, производимых местными пеструшками, а о системах залпового огня, о смертях.

– Толик, страшно же! Как ты держишься?

– Не паникуй, Алиска. Нам ли бояться!

– Все шутишь, Толик, а если начистоту?

– А если серьезно, Алиса Павловна, то мне, может быть, всего этого так долго не хватало. Здесь все по настоящему: жизнь, смерть, люди, истины. Черное – это черное, а белое – никак не голубое. И журналистика настоящая, нужная.

Подлость не прячется под маской добродетели, и я больше не прячусь за мнимыми талантами. Делаю то, что у меня получается. Ну а смерть… Так она и дома может в любую минуту настигнуть. Вспомни нашу редакцию, сто раз зимой под огромными сосульками пробегали. Бах – нет человека! Понимаешь? Приезжай!

– В этом ты прав…

Треск прекратился. Мир затих. Сейчас в нем существовал только голос Толика, далекий и близкий. Я ухватилась за него, как за тонкий волос, тянущийся из блиндажей, землянок и окопов нашего двадцать первого века.

Какой бы страшной ни была правда, описанная Толиком, но все же она была настоящей чистой правдой жизни, где не нужно сочинять, высасывать факты из пальцев, притворяться.

– Но все-таки, почему ты?

Вопрос был глупым, я задала его лишь для того, чтобы не потерять голос Толика.

– Потому что я. И все! Надумаешь, звони по этому номеру, будем работать в связке. Нам с тобой все равно терять нечего: ни семей, ни детей.