Картины из лабиринта

Обескураженно очарованные, часовщики допустили сестер до Крайнего Дома и дали им полную свободу самовыражения. Едва тугие, свежие гармонии зазвучали со стороны Дома, часовщики наэлектризованно заперлись в своих мастерских, звенящие в преддверии долгожданной работы. С тромбонами приемников на головах, используя Звук музыки как маяк, сознания часовщики настроились на Волну Времени, и процесс синтеза пошел, как спуск по мягкой реке, – прохладно и гладко.

—

Холодным рывком я оторвалась от чтения.

Это случилось.

Я потеряла фокус.

Я зачиталась и потеряла фокус.

Тот фокус, что управлял музыкой.

В какой-то момент я перестала плести мелодии.

Как давно это произошло?

Осознание вины навалилось дрезиновым омутом.

Я ощутила.

Музыки.

Больше.

Не было.

Только.

Одна.

Нота.

Осталась.

А.

Все створки,

Дверцы,

Задвижки,

Окошки

Были распахнуты и

Деревню наводнял монотонный звук.

Я ощутила, как в мастерских часовщики роняют стеклянные кокосы часов и те разбиваются вдребезги, а маленькие человечки в черных костюмах, с длинными носами разбегаются в стороны, в ужасе, в новом огромном странном мире, как птенцы, лишенные своих привычных петель.

Это я была во всем виновата.

Как температурный сон, в котором

Голос из приемника говорит,

Будто обвиняя в чем-то

И вместе с тем прощая,

Глубоко, с тоской: «Эх… ты…»

И жаль тебя,

И ничего не поделаешь уже.

Я зажмурилась и снова открыла глаза.

Но просыпаться было некуда.

Это случилось на самом деле.

Мой кошмар сбылся.

~лабиринт~

Момент замер в кадре, и оказалось, что я смотрю на написанную маслом картину. На ней была изображена девочка в белом посреди богато обставленной комнаты. Лицо ее было скрыто за каскадом белоснежных волос. В руках она держала книгу с перекрещенными оленьими рогами на обложке. На заднем плане сквозь отверстие в стене виднелся кружок неба с падающим снегом.

– Нравится? Глубоко, да? – сказал высокий улыбочный голос в черном плаще.

Я обернулась. Повсюду были бетонные стены, с шарпом. Они образовывали уходящий в стороны лабиринт. На стенах лабиринта висели полотна в рамах. Наверху было небо, а внизу галька. Пахло смесью озона и ржавчины – кровь с кислородом. Я была в галерее.

– Так выглядит любое изображение, если знать, как смотреть. То, что помещают в раму, – это последний кадр в истории. Последний момент из всего того, что в ней случилось, – продолжил голос.