Суд

Ведь никто так и не вернулся от туда, никто ничего не рассказал, как там всё на самом деле, и даже весточки, никто даже самого захудалого письмеца оттуда так и не присылал, отчего слепая надежда и пробуждала во мне некое наивное чувство на подобии уверенности. На самом деле, строгость решения того Небесного суда, результат, срок и условия отбывания наказания где-то – всё это пока в неведомом для нас месте. Они могли быть куда более суровой ношей по сравнению, например, с колонией. Где, так или иначе, человек живой, жизнь продолжается, не бог весть какая, но всё же жизнь.

И всё равно, сидя на лавке в зале суда, я продолжал надеяться на чудеса. «Ну, пусть даже и тяжёлое, ну какое наказание может вынести Высший суд? – я продолжал размышлять, то есть уговаривать сам себя, так будет честнее сказать – Бог ведь един, насколько я помню из писаний. И он мудрый, он добрый, это точно! Ведь он всех прощает, кто бы перед ним не оказался! Об этом же любая религия твердит! – продолжал я раздувать облако оптимизма в сознании, – так стоп! Даже если и так, Бог всех любит и всем всё прощает, особенно тем, кто раскаялся, хоть я и совершенно не понимаю, в чём есть мои прегрешения, какое преступление я совершил? Наверняка вскоре всё прояснится, и я уж точно не откажусь, я раскаюсь в содеянном, если вспомню, конечно. Но вот дилемма, тут же возникает другой вопрос: если всё так, прощение, помилование и всё в том духе, то спрашивается, зачем тогда вообще нужен весь этот суд, раз итак всем всё отпускается? Традиции?»

Я не успел выгодно закончить свою фантазию, как все присутствующие встали, и в зал вошёл судья.

Он и вправду был седобородым старцем, но был он в мантии, носил аккуратную белёсую бородку и был он в летах. Также, за несколько минут до прихода судьи, в зал вошли и неспешно расселись по своим местам двенадцать присяжных. Все до единого, они являлись обладателями, а скорее даже носителями каких-то совершенно безликих для меня черт. Они, как все вместе, так и каждый по отдельности, представляли собой какое-то явное олицетворение рутины, какое-то явно замыленное равнодушие. Складывалось такое впечатление, будто эти бело-чёрные субъекты были произвольно выдернуты из общих нескончаемых потоков города, и им по большому счёту абсолютно всё равно о чём пойдёт речь и кого тут нужно будет судить. Они как водится, были расположены неким особняком, их островок был отгорожен от общего зала деревянными перилами. Лиц было не разглядеть, да честно говоря, и не хотелось.