Живой уголок. Сборник рассказов

Затем поморщился, поворошил рыжую бороду и снова взялся за перо.

«Вот что, милый мой дружок Игорь Анатольевич. Вот что осенило меня. Не гневайся, пожалуйста, но попрошу я тебя похлопотать перед Шашкиным за одно дельце. Я и не знаю, сможет ли он. Однако пришла мне в голову мысль о записи музыки. Есть пара мотивчиков, разных по духу и стилю, которые я смогу наиграть на пианино для дальнейшей работы маэстро. Он сможет взять мотив и далее лепить из него всё, что Бог на душу положит. По вкусу своему, по таланту.

Вот, например, вальсик есть. А как же. У всякого приличного писателя непременно должен быть свой вальсик. Записать бы его только со скрипочками да трубами, ещё с какой музыкальной прелестью. Смею предположить, друг мой, – приличный мотивчик. Достойный работы, внимания и девичьих вздохов, если, конечно, в таковых потребность не угасла ещё.

Засим прощаюсь с тобой, друг мой Игорь Анатольевич.

Не бросай ты меня горемычного. Не оставляй наедине с бесталанностью своей».

К завершению письма Евгения одолела отдышка.

Он раскраснелся и, отдуваясь, запечатал конверт. Бросив его на ворох бумаг, он словно придавил его стекленеющим взглядом и замер.

– Соня!! Сонечка!

В соседней комнате что-то загремело. Евгений заблеял:

– Выпью? Ну немножко? Спасибо, душечка моя. Сердце мое!

Несмотря на утро, в просторной комнате стоял полумрак и только в канделябре над письменным столом горели свечи. Погруженные в тень, покоились книжные шкафы, под скомканным бельем прятался диван.

Евгений, толстый бородатый мужчина, прохаживался по комнате в ночной рубашке.

– Тарам, парам парам…

Евгений, раздувая щеки, напевал вальс. Останавливался перед картиной Крамского «Неизвестная», висевшей над диваном, и подолгу смотрел в надменные глаза героини.

– Вот ведь дива какая! Еврейка небось. А хороша! Тарам, парам парам..

В очередной раз остановившись, подбоченился, сделал восторженное выражение и крикнул. – Выпью?

Загремело в соседней комнате.

Евгений жадно приложился к бутылке и на этот раз без благодарных излияний бросился к столу.

«Здравствуй, пропащий мой друг Игорь Анатольевич.

Смирился я и второе письмо пишу, уповая лишь на неразбериху почтовую. На небрежность курьерскую. Да и вот ещё мысль неделикатная у виска бьется – на пьянство твое беспробудное. Но в этом не судья я тебе. И будь и справедливы догадки мои, корить мне тебя не пристало. Даже, более того, пристало утешиться.