Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга вторая

– Чо-нибудь есть в лопатнике? – прохрипел задний и так нажал финарём, что в трусы побежало горячее, а по хребту моему скользнула туда же ледяная струйка.

– Должно быть. На хазе проверим, – «сказал кочегар кочегару» и быстро ощупал карманы брюк. Сигареты и носовой платок его не заинтересовали, а бирку камеры хранения он не заметил или, скорее, не обратил на неё внимания. – Ну, сучара, благодари дядю, что отпускает живым.

Задний хрюкнул, видимо рассмеялся, и снова пощекотал меня жалом ножа.

Поясницу жгло и саднило, но я очнулся от столбняка и нашёл в себе силы ответить учтиво:

– Эс фройт михь зер, ирэ бэкантшафт цу махэн… – наверное, вспомнил Мисюру и его разворотливость там, в Одессе. Впрочем, здесь бы ему не дали развернуться: спереди бы угостили пулей, сзади добавили б финарём.

– Эт ты чо? По-каковски ботаешь? – прошипел задний амбал, убирая финку.

– Грамотный! – хохотнул другой. – На дойч шпрехает, – сообразил более образованный амбал.

 – Чо ты нам трекал?

– Это… очень рад с вами познакомиться…

– Мы тоже! – заржал, очевидно, старший в криминальном дуэте и убрал пистолет. – Жить хочешь, – добавил он, приблизив белую оладью лица, на котором блеснули пристальные кабаньи глазки, – зажмурься на полчаса, а после дуй на х… Иначе найдём способ сунуть тебя в парашу башкой!

– Постой, а кожан забыл?

Миг – и я остался в свитере.

Н-да… Ночью нас никто не встретит, мы простимся на мосту.

Простились! И было мне зябко и неуютно. С небес уже не лило, но моросило ещё порядочно. Свитер набух, с козырька кепки капало на нос.

– Эс фройт михь зер, ирэ бекантшафт цу махэн, подлюки… – прошептал я и, сняв башмаки, устремился за трансформаторную будку, в ту сторону, где скрылись бандиты: пепел Клааса стучал в моё сердце. Колотил! Без денег и документов мне нечего делать в этом городе. Что там в городе – на земле! Полный крах надежд моих и планов.

Сокрушительное фиаско.

Преподобный Эррол Бартоломью отслужил заупокойную службу:

– Пёс, рождённый сукой, краткодневен и пресыщен печалями; как цветок, он выходит и опадает, убегает, как тень, и не останавливается…

    Ивлин Во

Прохор Прохорыч спал, сладко посвистывая носом.

«Прощай! Рыба и гости начинают пованивать на четвёртый день», – заметила между делом умная Урсула Ле Гуин.