Пьесы для провинциального театра

Что же он у нас на голодном пайке? Приложи-ка его к груди, Таня!

– Нету ничего, ни капли, пустая я, – заплакала Татьяна.

К вечеру младенец умер. Тихо-тихо так, даже голоса не подал, не заплакал ни разу.

Георгий и Филипп сколотили ему последнее пристанище, вырыли неглубокую ямку рядом с тем местом, где ещё вчера похоронили старика со старухой.

Евдокия собрала Геночку в последний путь: обмыла, запеленала в свой пуховый платок. Она не могла поверить в его смерть. Всё прижимала свёрточек с тельцем к себе и тихонько напевала:

– Спи, моя радость, усни.

– Вы уж извиняйте, что так вышло. С детьми-то тут совсем беда, – расчувствовался надсмотрщик Тихон. – Царствие небесное сыночку… Да простит нас Бог!

– Не будет вам прощения ни на земле, ни на небе. Не будет! Никогда не будет! Слышите?!! Никогда! – вскричала Евдокия. – Вот, смотрите, что вы творите! Вы морите голодом матерей! Вы убиваете детей!

Филипп бережно уложил сына в дощатую колыбельку и понёс к выходу.

Василий и Георгий подняли Татьяну, и процессия двинулась к месту погребения.

Женщины и дети шли сзади: Елена и Евдокия вели за собой крошечных Витю, Капу и Женю, а Прасковья и Шура несли в руках лучины.

Опустили Геночку в мёрзлую землю уже по темноте.

– Господи, даруй блаженному младенцу вечный покой со святыми…

Филипп встал на колени перед могилкой сына:

– Прости нас, сынок! Прости, что не уберегли тебя!

– Наш маленький птенчик улетел от нас, теперь он на небесах, – прошептала Татьяна и потеряла сознание.

Сотни теней, окруживших могилку, безмолвно следили за сценой прощания.

Первая детская смерть потрясла всех, кто волею судеб оказался в этой заброшенной церкви.

Мужчин стали уводить дальше, в глубь леса, вблизи церкви все деревья уже были срублены. Они подолгу не возвращались, теперь только раз в день им разрешали перекусить и отдохнуть.

Пока мужчины трудились на лесоповале, женщины пытались организовать быт: им удалось выпросить у надсмотрщика котелок, корыто и мыло, они установили очередь на пользование этими немудрёными благами и занимались хозяйством, стирали детские вещички, варили похлёбку из воблы.

Внутренность пустынного здания ожила, наполнилась банными парами, запахом варева, гомоном ребятни и озабоченными голосами женщин, колдовавших над обедом: засохшую рыбу, превратившуюся в камень, сначала размачивали в воде, а потом варили.