Наливай и читай. Сборник душевных историй и напитков

Встречающих было мало, остановка всего две минуты и особой популярностью, видимо, не пользовалась, но даже если бы там сегодня был митинг, и тысячи людей толпились на привокзальной площади, и вырубили свет в одиноких фонарях – Кристина бы все равно узнала его. Все так же подтянут и тонок, все в том же пальто, что покупали ему, откладывая с зарплаты деньги. Меховая шапка по-прежнему чудом держится на голове: он носил ее как бы нехотя, не заморачиваясь, что отмерзнут уши, почти на макушке, и – ну чудо же! – она никогда не падала, даже когда он нагибался в ней, чтобы помочь ей, беременной, расстегнуть упрямую молнию на зимних сапогах.

И Рома тоже сразу узнал ее. Увидел в окне вагона и глаз больше не сводил. Пока по очереди схватил в охапку детей и, успевая подкинуть в воздухе и расцеловать, спустил их на перрон. Пока помогал спускаться растерявшейся маме, что нервно смеялась, выдавая тем самым колоссальное напряжение. Пока вытаскивал чемоданы. И пока, наконец, не подал ей руку – все это время смотрел, смотрел, пристально смотрел.

А только встретился с ней взглядом, как тут же отвел глаза – и больше не смел их поднимать.

В скромно обставленном, но щедро натопленном доме свекровь уже накрыла стол. Достала все соленья и закуски с погреба, разлила по рюмкам настойку, раздала детям конфеты и сладости. Сели обедать, говорили о разном, но, по сути, ни о чем. Он молча пил и ел, обнимал детей, держал их за руки, катал на спине, утыкался лицом в кудрявые волосы – а на нее не смотрел.

Она тоже приняла эти правила: расспрашивала свекровь про жизнь на севере, и кого из общих знакомых уже похоронили, и как сейчас трудно дом продать, чтобы ближе к югу перебраться. Друг на друга не смотрели.

Настроение у всех вдруг стало радостным, легким, все будто выдохнули: ничего страшного не случилось, все живы-здоровы, а остальное не страшно. Замешкались, только когда пришла пора стелить постель, да и то ненадолго. «Можно мне с детьми постелить?» – попросила громко Кристина, и свекровь выдохнула, не пришлось самой задавать этот вопрос.

Обратно уезжали через три дня, Кристине и ее маме надо было выходить на работу, и так еле выбили отгулы. Время пронеслось так быстро, что глазом моргнуть не успели, а уже пора опять паковать вещи. Никакой ясности в душе Кристины не появилось – вопреки ожиданиям ни злости, ни равнодушия, ни злорадства она не испытывала. Была только огромная жалость к нему, к ней, к ним двоим, к детям.