Нестихи. Книга вторая

Помнишь, он перед иностранной песней всегда рассказывал краткое содержание, чем портил магнитофонную запись… так вот, мы сидели и слушали… я сейчас понимаю, почему мы так беззвучно и бесшумно сидели – мы впитывали тот вечер, забирали его с собой в будущее… но я никак не могу воспроизвести в памяти запах, запах твоей комнаты, запах первых чувств… мне кажется, что этот запах, как пароль ко всему детству, он как недостающая деталь в часовом механизме, стоит его добавить, и где-то в глубине коробки что-то затикает, заскрипит и медленно, но уверенно раскроется шкатулка, и заиграет музыка, и закружится балерина, и детство уже никогда не покинет меня, всегда будет под рукой, как старый, пушистый кот.

Хотя, может в этой незавершенности картины прошлого и есть её ценность. А ценность эта заключается в том, что каждый раз, когда Мнемозина поманит нас забытым штрихом, по душе пробегают мурашки, это значит, душа ещё жива!

Не исчезай! Ты единственное доказательство моего мушкетерского детства!

«БАШНЯ»

А если это не выход?

А если выхода нет?

А если все надежды на панацею, как туман утренний?

Он не рассеется, он поднимется вверх и станет беспросветным низким летящим небом над головой.

Вот это и есть отчаяние – когда боишься открыть глаза и увидеть, что кругом ни одного солнечного блика, лишь неподвижные серые пятна на серых стенах… и ты уже никогда не проснёшься, улыбаясь.

Можно лишь перетерпеть эту боль и стать прозрачным в бесцветном мире – стать неотличимым…

И бежать…

Бежать на край света, на край серого цвета.

И там, на разрушенной башне, на самой её вершине, над которой пролетают клочья облаков, безнадежно раскинув руки, беззвучно выть…

и слезы высыхают, не успев упасть, и высыхает безутешное тело…

и прах к праху льнёт, льнёт с последней надеждой,

которая колышется миражем за той гранью,

где каждое устремление достигает своего нуля.

«НОЧНОЙ ПОЛЁТ»

На пересечении музыки и книги рождается особое томление души.

Когда слова ложатся на нотный стан, а мелодия витиеватым предложением звучит с печатной страницы.

Ближе к полночи, когда мир затихает, и лишь внутренние ходики гулко тикают в ушах, в глубине что-то начинает шевелиться, перетекая из формы в цвет и обратно.

Первыми в эту игру вступают переломленные тени и шелест невидимых авто, развозящих по ночным проулкам сновидения.